Примерно месяца три спустя, когда я находился в Нью-Йорке, мой секретарь передал мне по телефону из Буэнос-Айреса, что на мое имя пришло письмо из Амстердама. Действительно, я тому студенту дал мой аргентинский адрес.
Парень разыскал-таки нужные мне сведения. Кузены Корнелии были братья Ван Мушенбрек, судовладельцы, торговцы, и в те годы, когда Корнелия и Альваро жили близ Гронингена, Иоганнес ван Мушенбрек был тамошним бургомистром. Семейство Ван Мушенбрек продолжало вести коммерцию с заокеанскими странами до середины XIX века, когда их род угас и торговая фирма перестала существовать. Часть их корреспонденции, относящаяся к XVII веку, сохранилась в архиве амстердамской Торговой палаты. Мой исследователь обнаружил два любопытных письма: первое было подписано неким Хубертом ван ден Хееде, кузеном бургомистра упомянутого селения, название которого я сейчас уже не помню; он обращался к бургомистру в 1583 году по поводу закупок шерсти в Англии и в конце письма благодарил за приют, предоставленный его «злосчастной сестре Корнелии». Во втором письме, помеченном 1598 годом, от того же отправителя к тому же адресату, сообщалось, что сын Корнелии уехал в Испанию.
Этого мне было достаточно. Я больше не сомневался: Корнелия, забеременев от дона Хуана Кансино, удалилась в Гронинген, огражденная от сплетен мнимым браком с голландским моряком. Даты совпадали: 1583 год был согласно «Исповеди» годом рождения Альваро и отъезда в деревню «злосчастной Корнелии», как явствует из письма Хуберта ван ден Хееде к его кузену-бургомистру. А 1598 год — это как раз тот год, когда Альваро, как сам он пишет, отправился в Испанию. С этого момента я проникся уверенностью, что «Исповедь» — документ подлинный. Не было никаких оснований считать литературным вымыслом документ, где упоминались исторические, реальные лица — Корнелия ван ден Хееде и фрай Херонимо Кукольник. Два этих персонажа были слишком далеки друг от Друга географически и слишком незначительны, чтобы некто, знавший их лишь понаслышке, вздумал бы ввести их в литературное сочинение. Упоминать одновременно и Корнелию и фрая Херонимо мог только человек, кто бы он ни был, непосредственно связанный с обоими, следовательно, некто живший в Голландии в конце XVI века и в Ла-Абане в начале XVII века. Я был твердо убежден, что этот некто и был Альваро де Мендоса, человек из плоти и крови.
Вдохновленный находкой, я решил снова покопаться
в испанских архивах. Быть может, отыщется что-либо о фрае Херонимо. Однако до конца 1974 года мне не удавалось всерьез заняться этим вопросом. И все же я несколько месяцев непрестанно размышлял о содержании «Исповеди». Читал и перечитывал ее текст и пришел к выводу, что то было грандиозное надувательство, задуманное плутом Альваро де Мендоса, чтобы снискать благоволение доминиканцев в Ла-Абане. Исходным моментом был для меня резкий контраст между тем, что описано в тринадцатой хорнаде, и содержанием всех предыдущих хорнад. Видения, о которых Альваро сообщает в последней хорнаде, являются только людям со свихнутыми мозгами, а безумец не мог бы писать так связно, последовательно и правдоподобно, как то мы видим в двенадцати предыдущих хорнадах. Последняя же была тем решающим ударом, который, по мнению Альваро де Мендоса, должен был обеспечить ему поддержку доминиканцев на будущее. Что же до остальной части «Исповеди», она, я думаю, в основном содержит сознательно правдивую информацию. Причем настолько правдивую, что в некоторых эпизодах Альваро неспособен скрыть свои истинные чувства. Уверен, что он не испытывает раскаяния, о котором пишет, рассказывая о расправе с альгвасилом и со своим братом Лопе. Напротив! Он вспоминает это с наслаждением. В его описании мести альгвасилу чувствуется смакование всех этих пыток и нет ни на грош христианского раскаяния. Перечитайте заключение четвертой хорнады о том, как он натирает воском острие кола; перечитайте также совершенно циническое описание в третьей хорнаде о сделке с Мочуэло, какими ударами кинжала он должен прикончить его братца Лопе. И в том же, полном гордыни тоне он говорит об убийстве священника на Кубе и о распятии Тернера. Воздадим ему должное: он выражает искреннее раскаяние — просто человеческое, не христианское,— в убийстве двух служителей инквизиции, сопровождавших альгвасила; с тем же чувством он рисует эпизод бунта галерников и расправу, по приказанию Тернера, с беззащитными пленными испанцами. И я мог бы поклясться, что он питает чувство истинной дружбы к мудрому Алькосеру, к Антонио из Кадиса и к Пам-беле.
На некоем этапе розысков я пришел к убеждению,