что большая часть рассказанного Альваро, кроме последней хорнады, чистая правда, включая и историю с сокровищем. Вначале я недоумевал, для чего ему понадобилось сочинять нелепицу с видениями в последней хорнаде. И лишь некоторое время спустя нашел разгадку: он сделал это, чтобы произвести благоприятное впечатление на доминиканцев. Я представлял себе различные варианты. Возможно, между ним и Памбеле, с одной стороны, и пятью испанцами — с другой, произошла вооруженная схватка. Погиб ли в ней кто-нибудь? А может быть, они лишились корабля и не имели на чем перевезти сокровище; либо же из-за того, что людей стало меньше, они уже не могли справиться с таким большим судном, как фрегат Тернера, и осуществить свой план, изложенный в предпоследней хорнаде — явиться на Кубу в качестве бывших пленников, а затем победителен, перебивших английских пиратов.
Словом, могли возникнуть разные предположения, несомненно, однако, то, что Альваро решил искать себе поддержку в Ла-Абане. На кого он мог рассчитывать? Сокровище было слишком соблазнительно. Любой, кому он доверится, мог предать. И тогда старый пикаро, бродяга, шулер, студент Алькалы и Саламанки, прошедший курс «негодяйских наук в тунцеловлях Уэльвы», надумал придать себе ореол святости историей с видениями и одновременно пробудить алчность доминиканцев — тогда он мог быть уверен, что, по крайней мере, до того, как будет отрыто сокровище, его не выдадут за все его злодеяния в руки правосудия. На такие мысли наводило меня не столько мое гуманитарное образование, сколько мой опыт матерого мошенника, пикаро нашего века.
«Исповедь» отмечена всеми чертами искусно сфабрикованного обмана. Откровенность и мужество в признании своих чудовищных преступлений приправлены скромными упоминаниями о добрых чувствах, из-за коих Альваро ради спасения конокрада Антонио лишается звания испанского офицера, а впоследствии — языка за протест против варварства Тернера. Обман остроумно увенчан актом раскаяния и ореолом святости, придуманным в тринадцатой хор-нада. Удар рассчитан точно! Две дополнительные записки, приложение к «Исповеди», показывают, что Альзаро убедил-таки доминиканцев, что они уже были
готовь! снарядить для него бригантину и дать матросов, которым он мог довериться.
Для меня все было ясно. Передо мной лежал шедевр искусства убеждения с классическими чертами отлично продуманной аферы. Если бь: Альваро в двенадцати хорнадах не расточал необычную искренность, если бы не сознавался в леденящих душу злодействах, если бы явно не соглашался на то, чтобы доминиканцы выдали его инквизиции, никто, пожалуй, не поверил бы в историю с сокровищем, тем паче в его видения.
Пытаясь себе объяснить, почему Альваро пошел на страшный риск угодить в лапы правосудия, я среди многих предположений склонялся прежде всего к мысли, что и его спутники по какой-то причине лишились фрегата. Будь фрегат в их распоряжении, то при помощи Памбсле и пятерых испанцев первоначальный план явиться на Кубу в качестве бывших пленников на пиратском корабле был несомненно более выигрышным и менее опасным. Почему они его не осуществили? Были только два ответа: либо потому, что не могли уже рассчитывать на испанцев, которые были бы для Альваро поручителями; либо потому, что потеряли фрегат. И так как Альваро не мог просто так поязиться в Ла-Абане — городе, насчитывавшем тогда тысяч десять жителей,— чтобы купить судно за слитки золота или за жемчужные ожерелья и набрать команду среди тамошних моряков, он задумал вовлечь в это дело доминиканцев и скорее всего с единственной целью обзавестись судном, чтобы откопать сокровище и вернуться в Европу вместе с Памбеле, а может, и с испанцами, избавившись от прочих членов команды.
Решившись, как я уже сказал, всерьез заняться этим делом, я начал с Ватикана. Навел там кое-какие справки, затем отправился в Голландию, где жил, знакомый мне, один из лучших фальсификаторов в Европе, и попросил сочинить мне кое-какие документы. После чего я в один прекрасный день явился к доминиканцам в Мадриде с подлинными рекомендациями римского кардинала, которого я обманул состряпанными в Голландии документами. Я получил подписанное главою ордена разрешение на то, чтобы все монастыри доминиканцев в Испании предоставили в мое распоряжение свои библиотеки и архивы.
Дней через пять я обнаружил карту полуострова Флорида с подписью картографа: «Гиеронимус Це-заравгустинус» и датой: 1618. «Цезаравгуста» — древнеримское название нынешней Сарагосы. Возможно, это и был разыскиваемый мною человек, он ведь подвизался также в качестве картографа. Я знал, что родом он из Палоса-де-Могер, но мне также было известно, что, именуя себя по какому-нибудь селению, монахи могли называть не только место своего рождения, но и место того религиозного заведения, где они снискали себе некоторую славу.