Теперь настала его очередь. И не поможет поддержка «самого» и аппаратчиков в ЦК КПСС, куда Чебриков был избран кандидатом в члены ЦК. Причина более чем уважительная — вопиющий провал в работе с кадрами. Пусть на Камчатке теперь потрудится, там бардака хватает. А Ивашутин постарается, чтобы работа с кадрами в поселке Рыбачьем быстро не закончилась.
После совещания, попивая чаек, Председатель поработал с документами. Взглянув на часы, он прижал клавишу селектора:
— Иванов здесь?
— Так точно, — ответил металлический голос. — Ожидает в приемной.
— Приглашайте.
Капитан первого ранга Иванов явился на прием в гражданском костюме, как и просили. Форма у подводников приметная, незачем мелькать на фоне мундиров цвета морской волны и дразнить гусей. Люди запомнят, начнут шептаться.
Ивашутин подошел к посетителю со всем вниманием — предложил к чаю сушки и шоколадные конфеты «Мишка косолапый». И между разговором «за жизнь» задал свой вопрос:
— Скажите, Николай Тарасович, на подводной лодке часто случаются пожары?
С удовольствием прихлебывая из стакана в мельхиоровом подстаканнике, каперанг Иванов не робел:
— Любой моряк начинает свою историю так: «сплю я, сплю, и вдруг…».
— Так-так, — заинтересовался Ивашутин. — И?
— Эту историю можно так начать, если бы я успел тогда добраться до койки. В полдень по часам сдал свою командирскую вахту старпому, и отправился во второй отсек прилечь в каюте. Не вышло. Не успел еще раздеться, как тишину отсека взрезала пронзительная трель звонка. И тут же встревоженный голос старпома по громкой связи: «Аварийная тревога! Пожар в центральном посту!». Мы шли под паковыми льдами Арктического района, чуть севернее Земли Франца-Иосифа. Обычная боевая работа, когда стараешься не думать о ледяном панцире, что нависает сверху как гробовая крышка. Ситуация — хуже не придумаешь. Вообще, когда горит подводный крейсер, оснащенный баллистическими ракетами с мощностью побольше всей огневой мощи последней Мировой войны, это страшно.
— А ядерные реакторы?
— Прибавьте сюда еще две атомных бомбы, — кивнул Иванов. — Пропавшая сотня живых душ внутри корпуса, не считая трех щеглов в вольере зоны отдыха — это понятно. Так этого мало, тут половине земного шара не поздоровится. Это уже не пожар, это апокалипсис.
— Так-так, — поощрил Председатель.
— Выскочил из каюты, метнулся в третий отсек. Там уже пахло едким запахом дыма. Оказалось, что горит перегородка. Дым валил из угольного фильтра, очищавшего воздух в гальюне. Пожар разгорался не на шутку. В Центральном посту воцарилась гнетущая тишина. Я ловил на себе тревожные взгляды, а кое у кого глаза — с полтинник. Вот когда я понял смысл выражения: «у страха глаза велики». В каждом взгляде немая мольба: командир, спаси! Ты знаешь, ты должен знать, что сейчас делать!
— И что надо делать?
— Будь это где-нибудь в Атлантике, я бы немедленно всплыл. Но у нас над головой был мощный паковый лед и категорический запрет обнаруживать себя на поверхности. С каждой минутой росла токсичность воздуха. Химик доложил, что концентрация окиси углерода увеличилась в 380 раз. Экипаж в дыхательных приборах приступил к пожаротушению, а я распорядился вывести людей, не занятых борьбой за живучесть. Хотя на лодке есть железное правило: никто не имеет права покидать аварийный отсек. Но я так решил, и приказ выполнили. Огонь полыхал с такой силой, что расплавилась стальная дверь гальюна. Я отдал распоряжение наддуть смежные отсеки. Это помогло не нам, другим — когда «лишние» моряки переходили во второй отсек, угарный газ не пошел вслед за ними. Жилой отсек не задымили, а у нас дым сгустился до того, что пальцев не видать на вытянутой руке. Сизый дым пластами стелился по пультам и приборным панелям. Пот катился градом, ведь на средней палубе полыхало пламя. Третий отсек превращался в газовую камеру смерти. Труднее всего было на пульте, с которого управляли реактором. С этого поста не уйдешь. Там все просто: умри, но обеспечь подводному кораблю ход, иначе всем хана.