Главный — Карло Маринелли, лет пятидесяти, с сединой и руками человека, который не только рисовал чертежи, но и держал в руках реальный металл, — читал требования молча. Долго. Остальные два ждали.
Потом Маринелли поднял голову.
— Вы хотите российскую платформу, — сказал он по-английски. — Не нашу платформу под Россию. Российскую.
— Да, — сказал Краснов.
— Разница большая.
— Я знаю разницу.
Маринелли смотрел на него.
— Геометрия дорог, — сказал он. — Клиренс. Температурный диапазон. Коррозионная стойкость. Простота обслуживания в условиях, когда дилерской инфраструктуры нет. — Он перечислял не с листа — наизусть, как перечисляют то, что уже думал. — Вы не можете взять европейскую платформу и поставить её в России. Она не переживёт дорог.
— Я знаю, — сказал Краснов. — Поэтому я здесь.
Маринелли помолчал. Потом что-то сказал коллегам по-итальянски. Один из них засмеялся — не обидно, скорее с облегчением, как смеются, когда клиент оказывается умнее, чем ожидали.
— Хорошо, — сказал Маринелли. — Давайте работать.
Они проговорили два дня. Краснов вернулся с предварительным соглашением и списком вопросов, на которые нужно было ответить в Тольятти, прежде чем двигаться дальше. Соглашение было не обязывающим — рамочным, как договорённость о намерениях. Но это был первый раз за несколько лет, когда разговор с иностранным партнёром шёл по делу, а не вокруг да около.
Немцы пришли в апреле.
Не те немцы, что раньше, — не Porsche Engineering, не Stuttgart Consulting. Другие — небольшая группа из Штутгарта, специализировалась на силовых агрегатах. Хаус упомянул их год назад в письме — мельком, в контексте другого, — и Краснов запомнил название.
Он написал им сам. Через два месяца они ответили. Ещё через три — приехали.
Группа была небольшой: главный инженер и двое специалистов. Главный инженер — пожилой, лет шестидесяти пяти, говорил по-русски с сильным акцентом, но говорил — учил когда-то, в советские времена, по техническим текстам. Это оказалось неожиданно удобным.
Они ходили по заводу вдвоём с Красновым — как Краснов ходил когда-то с Хаусом, только теперь он был принимающей стороной. Немец смотрел на двигательный участок долго, молчал, потом спросил что-то технически конкретное. Краснов ответил. Немец кивнул, записал.
Вечером сидели в переговорной. Немец разложил листы — характеристики агрегата, который они предлагали. Не готовый двигатель — концепцию, которую предстояло адаптировать под требования завода.
— Вот что нас беспокоит, — сказал он, указывая карандашом. — Ваши мощности. Термообработка — у вас старое оборудование. Для этого блока нужна точность, которую ваша термичка сейчас не даст.
— Мы это знаем, — сказал Краснов.
— Вы готовы менять?
— Готовы. Это часть программы.
— Тогда разговор есть.
Немец убрал листы, закрыл папку. Посмотрел на Краснова.
— Вы знаете Хауса? — спросил он.
— Знаю.
— Он писал о вас. — Немец говорил прямо, без предисловий. — Сказал: если встретите директора ВАЗа — послушайте внимательно. Это редкий человек.
Краснов молчал секунду.
— Он так сказал?
— Такими словами. Хаус не расточает слов. — Немец чуть улыбнулся. — Я проверил. Приехал посмотреть. — Пауза. — Он прав.
Краснов кивнул. Принял это без лишних слов.
Переговоры с немцами заняли ещё три месяца — технические, подробные, с чертежами и расчётами. К июню был готов протокол о сотрудничестве. Маринелли из Турина к тому времени уже прислал первый эскиз кузовной платформы — сырой, но с правильными идеями. Краснов передал его немцам, немцы передали итальянцам свои комментарии по силовому агрегату. Цикл начинал работать.
Это была долгая работа — три-четыре года до первого реального результата. Краснов знал это и не торопил. Торопить хорошую инженерию — значит получить плохой результат быстро.
Denso ответили в июне.
Письмо пришло на электронную почту — Власов распечатал, принёс. Японцы отвечали аккуратно, по пунктам. Изучили предложение. Готовы к встрече. Предпочтительный формат — визит в Тольятти, осмотр производства.
Краснов прочитал письмо дважды.
Denso — это была история длиной в двенадцать лет. Первый контакт — восемьдесят девятый год, Женева, короткий разговор на стенде, обмен визитками. Потом — переписка, которая велась вяло, с японской стороны всегда вежливо и всегда с формулировкой «мы изучаем возможности». Это означало «нет, но не хотим обидеть». Краснов ждал. Посылал данные по качеству раз в год — тихо, без напора. Ждал.
Теперь «нет» стало «да».
Он показал письмо Климову.
Климов прочитал. Помолчал.
— Они готовы к визиту, — сказал он. — Это серьёзно. Японцы не приезжают смотреть, если не собираются работать.
— Знаю.
— Тогда надо готовиться. — Климов положил письмо. — Виктор Семёнович, у Denso другие стандарты входного контроля. Они привезут своих аудиторов, будут смотреть на каждый процесс. Нам надо показать не то, что мы хотим, а то, что есть. Если будем прятать — они увидят. Если не прятать — увидят тоже, но это честно.
— Не прятать, — сказал Краснов. — Показывать всё. И где слабые места — тоже.
— Они не испугаются слабых мест?
— Испугаются лжи, — сказал Краснов. — Слабые места исправляются. Ложь — нет.
Климов кивнул. Это был его принцип тоже.
Японцы приехали в октябре. Четверо — инженер по качеству, технолог, финансовый аналитик и переводчик, который почти не говорил, потому что инженер по качеству говорил по-английски лучше него. Они ходили по заводу три дня — методично, с блокнотами, фотографировали всё, что разрешали фотографировать, и спрашивали про всё остальное.
Краснов не водил их сам — Климов водил. Это был правильный выбор: Климов знал каждый процесс изнутри и не уклонялся от неудобных вопросов. Если что-то было не идеально — говорил прямо, объяснял, что делается для исправления.
На третий день вечером японский инженер пришёл к Краснову — один, без коллег.
— Виктор Семёнович. — Он сел. — Ваш человек — Климов — очень честный.
— Я знаю.
— Это редкость. Обычно показывают хорошее, плохое прячут. — Он помолчал. — Он показал нам дефектную партию крепежа прямо на складе. Не скрыл.
— Мы её не скрываем, — сказал Краснов. — Мы её разбираем. Это два разных действия.
Японец смотрел на него.
— Да, — сказал он наконец. — Это разные действия. — Пауза. — Мы дадим положительный ответ. Детали — письмом, через месяц. Но вы можете считать, что да.
Краснов кивнул.
— Спасибо.
— Не за что. — Японец встал. — Это хороший завод. Не идеальный. Но честный. С честным заводом можно работать.
Он ушёл.
Краснов сидел в тишине. Denso — двенадцать лет. Итальянцы — три подхода за десять лет. Немцы — год переписки. Всё это складывалось сейчас, в одном году, потому что наступило то время, когда могло сложиться.
Он думал про Хауса. Про то, что тот написал немцам: «редкий человек». Краснов не думал о себе в таких словах — не потому что был скромен, а потому что не думал о себе вообще в таком разрезе. Он думал про завод, про следующую задачу, про то, где слабое место и что с ним делать. Это было его способом работать.
Хаус понял это за двенадцать лет совместной работы. И написал немцам. Это был подарок — не сентиментальный, рабочий. Хаус не умел дарить сентиментальные подарки.
Инвестор нашёлся не через Ряжских.
Это стало ясно в августе, когда Власов и Краснов провели три ночи с юристами над документами. Инвестор пришёл сам — крупная российская промышленная группа, которая в начале двухтысячных скупала активы в машиностроении. Не агрессивно — методично, выбирая работающие предприятия с историей.
Они вышли напрямую. Без Ряжских.
Это само по себе говорило о многом.
Переговоры шли три месяца. Краснов взял список Климова — условия, которые нельзя трогать — и положил его на стол в начале первой встречи. Не как ультиматум — как факты. Вот что есть, вот что не меняется. Если это приемлемо — разговор.