— Чуть раньше — черный ход… черная дыра — сияние Павлика.
— Или — не выпустить отсюда никогда. Какое из моих наставлений он съест…
— Чем больше пространство между нами — тем шире наши с тобой владения. Мы будем — великими…
На подоконнике — пунцовая пыль или ржавые муравьи наваждения… крошки для птиц и ангелов, стимфалийские перья, клочки писем… или — чей-то взгляд, провидящий осень. Обведенная гневом — скукой? — вязальщица, манипулируя нитью речи, реки, дороги… И лицом к дороге — Привязанный и Вибрирующий: мак, сон, дым — и фривольно-кривые швы смеха. И готов перегруппировать их — в безалаберность струй, стенания, грифельную ломку пальцев, но… где — помпа? Беглянка-вода, водоотталкивающие щеки, клещи? Где погремушки, клаксоны — устроить тахикардию? Наконец, где — последняя деталь: объемный белый балахон… эта объемная деталь — последний белый балахон? Или подслушивающему… подсматривающему местное наречие — нет места для преувеличения?
Он шепчет: трудитесь, трудитесь, штопальщики прорех, заливайте слепые разрывы имен меж временами, цепляйте скрипящие в воздухе вертикали… ставьте в пролеты — свои позванивающие флейты, карабкайтесь по наклону пространства, спасайтесь! И просветы спиц — напролет: солнечное колесо случайности… и, вовлеченное в чей-то дальний взор — в блеск иночтений, превращений — их золотой запас, разрывает кайму окна — и летит над креном трав — на заточенный фальц финала: багровый ствол, завинченный — пограничной зеленью… ветвящийся, как вопросник… за которым — в экседре Шиповник, вторгшейся… заступившей… юный игрок Корнелиус, мчавшийся за огненным лисом, за аграмантом его следа, и влетевший — в штрафную площадку. В отражение купальщиков — не все равно, в чем купаются — в пунцовом колорите, в мерцании лета… в лицемерии, омывающем мгновение? И захвачен издали — гуляющим меж ними ветром, о разделитель ущелий! И мнится — краска вины на их ланитах… торжественность, неясность, рок: лица в раме обречены — пламени… но третий — пожалуй, скорее. Взвешены на весах окна — и левая створка легче пуха… Корнелиус уже чувствует — бесчестье вхолодную… хотя пока не предвидит из-за поля бледной, как асфодели, панамы — воскресения непоправимой усмешки, не узрит сквозь всходы пятницы и субботы… ведь вместо уныния каждодневности герою свойственна — необязательность, презрение к труду увязывания. Изобличающее его вещи и надежды расщеплены… мелькнув то в прошлом, то в будущем, невзирая на клич Корнелиуса — закатать разрывы! Меж временами, письмами… или в каждом освеженном ошибками углу совершается — совершенство творения? Вернее — Тот ли (поощритель пишущих и лгущих) воскрес, осмеивая… здесь каталог осмеиваемого, — хорошо ли Корнелиус разглядел? Тот ли выделен фрагмент — и вовремя ли? И что, если смещено добела — начало осмотра? И разразившаяся грозой Сцена у окна, приколотая к вертикали — молниями случайностей… приподнятая, оторванная, вообще-то — в середине экспозиции. В фантазиях соглядатая, что вот-вот расползутся, в гневных проекциях, в потекших красках… И ближе — к бесславному исходу, в раме и вяжется некое прощание… бегущие срезы клубка — против сбитой нарезки пограничного древа…
Но видение существует — вне сути словопрений, и возможен — другой рой прелых слов. Ну, например… например… Хотя нет. А почему нет?
И — осмеянное переписчиком: прекрасная доверительница — в огне… в окне — и дымящийся обманщик. Полуобороты — к ущелью, к полю трав. Разновес геометрии — призмы птиц серебряные — и растаявшие… пух, пунцовая подсочка золы, горящий цилиндр, пирамида дороги…
И такая фраза Полины:
— А старушенция в бесполой шляпе, сопровождавшая тебя по той стороне улицы… кто она?
— Ты наблюдала меня — до того, как мы встретились? — вкрадчиво, третий. И склоняясь к Полине, зауживая сквозняк и всполох: — Ты следила сквозь развидневшееся время, как из странности референций, упадка нравов и посылок слагается и наползает — наша встреча? И пока я лелеял ослепительный диссонанс свободы — был взвешен и учтен?
— И, уже принадлежа к другим началам, ты пометил устами чью-то лапку в кольце с опалом. Моя старинная проблема — внять целому, — говорит Полина. — Но осколки, стекляшки… Мелочи прельщают легкомысленных.
— Твои стекляшки преувеличили меня — в ударную фигуру, виновника обращения улицы лилипутов! А мой поцелуй — в великое предательство, нашлепанное из всех предательских поцелуев. Я был захвачен одиночеством.
— Что не исключает фанатки, не понимающей, но вприскочку обожающей твою деятельность, — говорит Полина.