Итак, Корнелиус вторгается в сомнительные видения, упустив — маркированность стекла… разорение, шелестящее мельтешение монограммы… или монодрамы третьего, извергнутого в ветер… Здесь такая фраза Полины:
— Ты взошел в кустах вместо розы? И рядом со мной тебе привиделся дымящийся проходимец? У меня — тьмы знакомых, и каждый хоть раз да был проходимцем. А большинство — и осталось…
Но Корнелиус — за случайность восстания на его пути кустов… нежданная инсуррекция, сатанински утонченный инструмент: шипы, иглы, розы… секущая времени… И находит новую примету: кто собран временно — из тактов смеха и развеивает свою тактику на глазах?
Полина теребит красной спицей пух.
— А теперь я отдамся воспоминаниям над пухом и прахом. Сенсационным разоблачениям! — объявляет Полина. — Лето Роковых Совпадений. Когда слагалась величайшая книга, мне исполнилось восемнадцать — и я не знала о настоящем ни-че-го! Правда, странное совпадение? Ты даже слышишь скрип пера — и не ведаешь, что это… но щелкаешь сессию и являешься за диалектами — в еще более оглохшую точку, где только… я не брезгую цифрой… пять миллионов сосны и березы, но в конце твоей жизни эта дыра, ха-ха… окажется родиной знаменитого героя! Или я злоупотребляю приемом? Мы обитали в развалинах школы… сладчайшей жизни. Межа коридора, заваленного мертвой мебелью, уходящей во тьму. Справа — девичья: концертирующая свора кисок первого курса — и пара старух с пятого, творящих надзор за нами — и тремя нашими сокурсниками, возможными сатирами, слева. Патронки сразу вскипятили романы, но третий отчего-то решил, что он — лишний и, отвергнув варианты, существовал в параллельном мире. Днем мы практиковали… шатались по глиняной дороге и разбивали ее — на упущения. А вечером в левой половине развалин созревал виноград и превалировали музы… залпы шампанского, карийон посуд и целовальные переборы… и запрещенные эмигранты голосили с магнитофона один для всей округи секрет — кого-то, на их критиканский взгляд, нет… А кого-то — жаль. Куда-то сердце мчится вдаль… А правые, чуть совершеннолетние идиотки выбрасывают штандарт невинности… аншлаг? И вычисляют драматургию, и строят козни… надуваясь освоенными удовольствиями — дымом и теплым пивом, и в десять — проваливая в сон, чтоб всю ночь чесаться от зависти, пока через коридор — поют и любят, и, опрокидывая мебель, выскакивают — под летние звезды… затихая — только к рассвету, чтоб настичь сиесту. И когда мы, уже наполнив глупостью день — и посетив жужжащее, гудящее лесное кладбище… стыд: кладбищенской земляники вкуснее и слаще нет… для левых опять — зажигают звезды. Впрочем… оно нам нужно? Заряжают пушки, совлекают бесславье с виноградов… и костер танцует под вертелами, где финишировал бычок…
— А третий? — спрашивает Корнелиус.
— Ах, этот… — задумывается Полина. — Чуть ли не третий. Ведет себя загадочно, на вопросы отвечает уклончиво… Да кроме облизнувшихся путан о нем никто и не помнил, я — первая. Понимаешь? Первая — я, а не ты. Кажется, он заботливо поливал бычку чресла и подбрасывал под крестец — огонь, а куда-нибудь — лед… А третий смеялся — над ними и над нами! — говорит Полина. — И через десять лет хранил для дряни — мои оскорбленные гримаски и высоконравственные репризы. Он-то слышал, как опускались великие страницы, и что ни день — новые. Все дано тебе — для того, чтобы вскоре рыдать над собственной слепотой и посыпать голову блестками позора. Блест-ка-ми. О, знать бы, что в одних с тобой захолустных обстоятельствах… почти касаясь плечом… Знать — сразу с происходящим! Ну, как — этюд с третьим участником?