- Дорогой Бюва, - ответил тот, явно польщенный полученным комплиментом, - я могу вам с полным знанием дела это рассказать, так как видел в прошлом году, как их надевали на Дюшофура.
- Сударь, мне было бы интересно узнать…
- Колодки, дорогой Бюва, - важным тоном продолжал господин Дюкудре, - это всего-навсего четыре доски, напоминающие бочарные.
- Отлично.
- Так вот, вашу (когда я говорю «вашу», вы сами понимаете, дорогой Бюва, я вовсе не имею в виду лично вас) правую ногу зажимают между двумя досками; потом эти доски закрепляют веревкой. То же самое проделывают и с левой ногой. Затем обе ноги связывают вместе и между средними досками колотушкой вбивают клинья. Пять клиньев при обычном допросе, десять - при допросе с пристрастием.
- Но, - проговорил Бюва изменившимся голосом, - господин Дюкудре, ноги после этого, наверное, в ужасном состоянии?
- Они просто-напросто оказываются размозженными. Когда, например, вбивали шестой клин, кости Дюшофура раздробились, а при восьмом вместе с кровью потекла мозговая жидкость.
Бюва побледнел как смерть и присел на лесенку, так как боялся упасть.
- Господи Иисусе! - пробормотал он. - Что это такое вы говорите, господин Дюкудре?
- Чистую правду, мой дорогой Бюва. Прочтите описание казни Урбена Грандье: вы найдете там протокол пыток и увидите сами, лгу ли я.
- У меня как раз в руках протокол. Протокол пыток бедного господина Ван ден Эндена.
- Отлично, читайте.
Бюва устремил взгляд в книгу и прочел:
«При первом клине: Утверждает, что он говорит правду, что ему нечего больше сказать, что он терпит безвинно.
При втором клине: Говорит, что признался во всем, что ему было ведомо.
При третьем клине: Кричал: «Ах, Боже, Боже мой! Я сказал все что знал». При четвертом клине: Сказал, что ему не в чем признаться, кроме того, что уже известно, а именно в том, что он переписывал план правления, данный ему шевалье де Роганом».
Бюва отер платком пот, выступивший на лбу, и продолжал читать.
«При пятом клине: Сказал: «Ой-ой, Господи», но не захотел произнести ничего другого.
При шестом клине: Кричал «Ой, Господи!»
При седьмом клине: Кричал: «Я умираю!»
При восьмом клине: Кричал: «Ах, Боже мой! Я не могу говорить, ибо мне нечего больше сказать».
При девятом клине, то есть при вбивании толстого клина:
Сказал: «Боже мой! Боже мой! Зачем так мучить меня? Вы хорошо знаете, что я ничего не могу сказать; раз я приговорен к смерти, дайте мне умереть».
При десятом, последнем, клине:
Сказал: «О, господа, чего вы от меня хотите? О, благодарю тебя, Боже мой! Я умираю, я умираю!»
- Что это с вами, Бюва? - воскликнул Дюкудре, увидев, что писец побледнел и зашатался. - Да ведь вам дурно!
- Ах, господин Дюкудре, - прошептал Бюва, роняя книгу, и поплелся к своему креслу, словно уже не мог держаться на размозженных ногах. - Ах, господин Дюкудре, я чувствую, что силы меня покидают.
- Вот что значит заниматься чтением, вместо того чтобы работать, - сказал тот служащий, который так долго очинял перо. - Если бы вы прилежно вносили книги в регистр и наклеивали этикетки на корешки, ничего подобного не случилось бы. Но господин Бюва изволит читать! Господин Бюва желает пополнить свое образование!..
- Ну, папаша Бюва, вам теперь уже лучше? - спросил Дюкудре.
- Да, сударь, потому что я принял решение, бесповоротное решение. Было бы несправедливо, ей-Богу, если бы мне пришлось отвечать за преступление, которого я не совершал. У меня есть обязательства перед обществом, перед моей воспитанницей, перед самим собой. Господин Дюкудре, если меня вызовет господин хранитель библиотеки, передайте ему, пожалуйста, что я ушел по неотложному делу.
И Бюва, вынув из своего ящика сверток бумаг, нахлобучил на голову шляпу, схватил трость и, даже не обернувшись, вышел из комнаты с величественным видом, который придавало ему отчаяние.
- Знаете, куда он идет? - спросил служащий, очинявший перо.
- Нет, - ответил Дюкудре.
- Пошел небось играть в шары на Елисейские поля или на Поршерон.
Но служащий ошибся: Бюва не отправился ни на Елисейские поля, ни на Поршерон.
Он отправился к Дюбуа.
XI
БЕРТРАН И РАТОН
- Господин Жан Бюва! - доложил лакей.
Дюбуа вытянул свою змеиную головку и не без труда разглядел за широкой фигурой лакея, заполнявшего собой весь дверной проем, толстенького человечка с бледным лицом и дрожащими коленками, который покашливал, чтобы придать себе побольше уверенности. С первого взгляда Дюбуа понял, с кем имеет дело.