Бонапарта нельзя было назвать человеком высокой культуры, он судил о целом произведении по его частям. Он любил Корнеля, но не за поэзию, а за ее содержание. Когда он вдруг цитировал какие-нибудь французские стихи, ему редко удавалось передать их своеобразие, и, тем не менее, литературу он любил.
Как для всякого итальянца, музыка была его отдохновением и поистине чувственным удовольствием. Пел он фальшиво, не умел правильно повторить и двух тактов и при этом обожал великих композиторов: Глюка, Бетховена, Моцарта и Спонтини[79].
Той осенью самым модным спектаклем была оратория Гайдна «Сотворение мира», сочиненная им три года назад[80].
Жизнь венгерского композитора похожа на легенду. Он был сыном бедного деревенского тележника, который по воскресеньям подрабатывал как бродячий арфист. Его жена пела, маленький Йозеф, начиная с пяти-шести лет, пиликал на скрипочке, изображая что-то вроде аккомпанемента, и так они ходили по дорогам от деревни к деревне. Школьный учитель из Хайнбурга заметил необыкновенные способности мальчика, научил его основам композиции и устроил в детский хор венского собора Святого Стефана. Около восьми лет толпы народа ходили послушать его чудесный альт, который он потерял в переходном возрасте. Все эти годы голос кормил Гайдна, теперь ему жить было не на что, и он должен был вернуться домой. Но тут нашелся бедный цирюльник, страстно любивший музыку, который был счастлив, что приютил у себя бывшего певчего, чьим голосом он столько лет наслаждался. И Гайдн, зная, что отныне голодная смерть ему не грозит, работал по шестнадцать часов в день и дебютировал с оперой «Хромой бес», которая была поставлена в театре у Каринтийских ворот.
И с этого момента он был спасен.
Князь Эстерхази сделал его своим придворным композитором, и Гайдн служил у него уже тридцать лет. Правда, когда князь взял его к себе, он уже был прославленным сочинителем.
Бывает, что царствующие особы вмешиваются в жизнь великих артистов, жаль только, что, как правило, это случается слишком поздно. И что бы стало с бедными артистами, не будь на свете бедняков?
Почести сыпались на Гайдна со всех сторон, а он из благодарности женился на дочери того цирюльника, которая, к слову сказать, видимо, также из благодарности, одаривала его тем же счастьем, что Ксантиппа — Сократа.
Французская Опера в свою очередь поставила ораторию Гайдна, и первый консул заранее предупредил, что будет на премьере.
В три часа дня Бонапарт, работавший в кабинете вместе с Бурьеном, обернулся к нему и сказал:
— Кстати, Бурьен, сегодня наш ужин отменяется. Я иду в Оперу и не могу взять вас с собой. Со мной пойдут Ланн, Бертье и Лористон. Если хотите, можете пойти сами, в общем, нынче вечером вы свободны.
Но Бонапарт был так загружен работой, что, когда ему уже надо было выезжать, он еще не был уверен, поедет ли вообще. Эти сомнения одолевали его с восьми до восьми пятнадцати, а пока он колебался, вокруг Тюильри разворачивались следующие события.
По узкой улочке Сен-Никез, в наше время уже не существующей, по которой должен был проехать первый консул, два человека вели лошадь, запряженную в телегу. На телеге стоял бочонок, начиненный порохом. Добравшись до середины улицы, один из них попросил молоденькую девушку посторожить лошадь и дал ей за это монетку в двадцать четыре су. Второй мужчина побежал на угол, откуда был виден Тюильри, чтобы подать знак первому, готовому поджечь шнур ужасной машины.
Когда часы пробили четверть девятого, тот, что наблюдал за дворцом, крикнул «Вот он!», а тот, что был у телеги, поджег шнур и бросился бежать. Карета первого консула, запряженная четырьмя лошадьми, вылетела из ворот со скоростью ветра. Вслед за ней мчался небольшой отряд конных гренадеров. На улице Сен-Никез кучер Бонапарта, по имени Жермен и по прозвищу Цезарь, увидел лошадь с телегой, перегородившие ему дорогу. Двигаясь с прежней, умопомрачительной, скоростью, кучер крикнул: «Телега, направо!», а сам взял левее.
Бедная девушка, боясь, что ее раздавят вместе с доверенными ей лошадью и телегой, живо отодвинулась к правой стороне улицы. Карета промчалась мимо, за ней — эскорт, но едва они достигли первого поворота, как раздался страшный грохот, как будто разом выстрелили десять пушек.
Первый консул крикнул:
— Цезарь, в нас стреляют картечью. Останови!
Карета встала. Бонапарт спрыгнул на землю.
— Где карета моей жены? — первым делом спросил он.