— Знаешь ли ты, в какой части замка находятся спальня и прочие покои, отведенные новобрачным? — спросил султан у старшего из слуг.
Тот указал на помещения, расположенные ближе всего к часовне.
— Скажи благородной даме, что в память о прошлом, о котором мне вспоминать по-прежнему приятно, ее сын сможет мирно провести свою первую брачную ночь: мои камнеметы и мои катапульты не станут стрелять по этой башне!
Ночь и в самом деле прошла так спокойно, словно никакие войска и не окружали крепость, но когда рассвело, Саладин, помолившись и обратясь лицом к восходящему солнцу у входа в свой большой желтый шатер, приказал штурмовать Крак. Восемь мощных катапульт начали забрасывать крепость огромными глыбами, лучники в то же время выпустили такую тучу стрел, что оборонявшимся почти невозможно было высунуться между зубцами, чтобы ответить противникам.
Так прошло несколько дней, и толпа гостей в праздничных нарядах приуныла: на следующий же день после свадьбы их стали кормить довольно скудно, объясняя это тем, что надо беречь запасы продовольствия. Тем же, кто возмущался, отвечали, что им следует почитать за счастье, что их не выгнали из города, хотя могли бы: зачем кормить столько лишних ртов. И тут Изабелла поняла, что ее супруг, который оказался превосходным любовником и с которым она прожила волшебные часы первой брачной ночи, вовсе не горел желанием присоединиться к оборонявшим замок.
— Прежде всего я должен защищать вас, моя нежная королева, а для этого мне следует оставаться рядом с вами.
Новые ласки быстро заставили Изабеллу обо всем позабыть, и все же сестре прокаженного героя не раз приходил в голову вопрос: а смог бы ее брат... или другой человек до такой степени забыть о том, что место рыцаря, когда замку грозит опасность, — не в спальне жены, хотя бы она и стала его женой совсем недавно... Но Онфруа был так хорош собой и так чудесно умел говорить о любви!
Тем временем часовые в Иерусалиме заметили призыв на помощь, посланный из Крака. Для того чтобы решить, что следует предпринять, собрался Совет, но король, несмотря на физическую слабость, и не думал никому передавать бразды правления и уж точно не желал уступать своего места юному зятю, чью нерешительность и полнейшую неспособность руководить он уже успел оценить. Совет осознал это, когда в Рыцарском зале появились носилки, на которых Бодуэн перемещался по городу и по дворцу. Это производило сильное впечатление: носильщиками было два черных исполина, и черным же было покрывало, окутывавшее прокаженного, превращая его в подобие надгробной статуи. Разговор был недолгим:
— Я приказал зажечь костер на башне Давида. Таким образом, в Краке будут знать, что мы идем на помощь.
— Но, Ваше Величество, — попытался вмешаться Гераклий, — мы как раз обсуждали...
Черная статуя повернулась к нему:
— Кто тут смеет говорить про обсуждения, когда я сказал: «Я приказал»? Как только соберем людей, сразу выступим.
Патриарх ухмыльнулся: ему нечего было опасаться, поскольку говорили, что король почти совсем ослеп.
— Только не вы, Ваше Величество. В таком состоянии...
В следующее мгновение он попятился, как будто в него попал снаряд: тяжесть презрения, прозвучавшего в голосе короля, обрушилась на него не хуже удара кулака.
— В каком бы состоянии я ни был, я еще могу, с Божьей помощью, вести людей в бой. Что касается вас, Гераклий, займитесь на этот раз своим делом! Молитесь, если вы на это еще способны!
— Но, Ваше Величество...
— Я все сказал! Господа, — добавил он, обращаясь к остальным членам Совета, — Рено Шатильонский пришел на помощь королевству накануне Монжизара, когда я позвал его, разложив на башне костер, и я поклялся отплатить ему тем же, если ему будет угрожать опасность, что бы он ни сделал. Это дело чести, — пусть даже патриарху и неизвестно значение этого слова!
Назавтра армия, во главе которой двигались носилки с больным, ненадолго остановившись в Сегоре на берегу Мертвого моря, чтобы напоить коней и дать отдохнуть пехоте, затем продолжила путь к Моаву, некогда столь богатому сахарным тростником, фруктами и прежде всего злаками, но теперь же разоренному, с мрачными следами набегов. Бодуэна трепала лихорадка, но он не останавливался; с одной стороны от него шел Тибо, с другой — Балиан д'Ибелин, фанатично преданный тому, в ком видел святого и мученика. Наконец показались черные стены Крака, но... желтого шатра Саладина рядом с ними уже не было, и плотное облако пыли, застилавшее горизонт с севера, указывало на то, что осаждавшие снялись с места и бежали. Узнав о том, что против него выступил в поход прокаженный король, Саладин впал в сумрачную задумчивость: этот молодой человек, которого давно называли умирающим, казалось, обладал сверхчеловеческой силой, поэтому страшил и тревожил его, и султан решил, что отомстит разбойнику из Крака в другой раз... Это не помешало Саладину, вернувшись в Дамаск, принять подарок, присланный ему в знак уважения новым халифом.