Желтые восковые свечи горели вокруг надгробной плиты, словно стояли вокруг нее в безмолвном и все-таки живом карауле, — живом, потому что пламя играло на мозаиках и золоте купола и заставляло плясать непомерно огромные тени. Тибо, стоя на коленях у новенькой плиты, опустил на нее руку, как столько раз опускал ее на край постели короля-мученика в просторной и прохладной комнате, выходившей на двор со смоковницей. Тибо казалось, что это привычное движение поможет ему хоть еще немного побыть рядом с его королем. Мир теперь казался опустевшим.
Еще вчера он был здесь, в большом дворцовом зале, куда велел себя перенести, чтобы умереть в присутствии всех своих баронов, которых потребовал собрать вокруг него в его последний час. Лежа на жестких носилках, покрытых черным покрывалом, с терновым венцом на голове, как он сам захотел, этот слепой умирающий человек с искалеченным телом, но одержимый сверхчеловеческой силой, диктовал свою последнюю волю толпе мужчин и женщин, которые только и ждали его смерти, чтобы кровожадными волками наброситься на королевство. И все же они выслушали Бодуэна молча, пораженные неким священным ужасом, который объял их при звуках этого все еще красивого голоса, раздающегося как будто уже из гроба: мальчик будет коронован завтра, и до его совершеннолетия все должны повиноваться и хранить верность графу Раймунду, которого Бодуэн позвал, когда очевидны стали бездарность, ничтожность и тщеславное самодовольство Ги де Лузиньяна. Он заставил баронов дать клятву феодальной верности. И они повиновались — злобно скривив губы и затаив в глазах ненависть, но все же повиновались. А потом пришла смерть, так тихо, что приход ее заметили лишь тогда, когда перестал звучать голос...
Тибо он тоже высказал свою волю, но сделал это, оставшись с ним наедине в своих покоях.
— Женись на Ариане, — сказал он, — потому что, когда меня не станет, она окажется в опасности. Я знаю, кого ты любишь, но там тебе больше надеяться не на что, а ты знаешь, насколько дорога мне Ариана. Став твоей женой, она будет защищена.
А сломленную горем девушку он напутствовал:
— Вот твой супруг! Теперь ты должна следовать за ним. Он сумеет о тебе позаботиться...
Но Ариана отказалась до странности твердо — ведь она впервые сказала королю «нет».
— Женщина должна служить своему мужу, а я не хочу служить другому господину, кроме Господа Бога. Прости меня за то, что я не исполню твою волю, милый мой повелитель! Я хочу стать монахиней-госпитальеркой и посвятить свою жизнь больным. Тогда я навсегда сохраню тебе верность!
— Я не заслуживаю такой любви, но для меня будет утешением доверить тебя Господу...
Однако, когда она отошла за свежей водой, Бодуэн знаком подозвал к себе Тибо:
— Ты сам отведешь ее в монастырь, брат мой, но твоя задача этим не исчерпывается... Я боюсь за нее... Так что поклянись мне, что будешь заботиться о ней... хотя бы издалека! И еще... об Изабелле!
— Клянусь!
В ночь после смерти короля Ариана исчезла из дворца вместе со своей верной Теклой. Мариетта, к которой обратились с расспросами, ничего ответить не смогла. Сама она собиралась вернуться в Аскалон, где у нее был маленький домик и жила племянница. Предположив, что девушка решила отправиться в монастырь одна, Тибо больше ни о чем допытываться не стал. Он был поглощен горем, и ему следовало подумать о собственном будущем, поскольку у него не было ничего, кроме коня и оружия. Сделаться странствующим рыцарем, которых и без него было немало? Конечно, регент королевства предложил оставить его при себе, и сделал это достаточно тепло, но, отдавая должное талантам графа Триполитанского как государственного деятеля, Тибо не так сильно его любил, чтобы поклясться ему в верности. Слишком ловко Раймунд поддерживал тайные отношения с Саладином и его эмирами, которым Тибо не доверял...
Он долго простоял на коленях рядом с холодной мраморной плитой, согревая ее теплом своей руки и скорбно думая о том, что близится Пасха, близится день Воскрешения, но Бодуэн в этот день не встанет из гроба. Он смутно надеялся получить ответ на вопрос, которого сам себе не задал... и вдруг на плечо ему легла тяжелая рука. Обернувшись, Тибо увидел, что позади него стоит рыцарь-тамплиер. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в этом рыцаре пропавшего несколько лет назад Адама Пелликорна.
— Не надо вам здесь оставаться, — проговорил пикардиец. — Тот, кто покоится под этой плитой и чья героическая душа сейчас, должно быть, уже в ореоле сияния, не хотел бы этого. Надо думать о том, как жить дальше. Конечно, и ради вас самого, но и ради служения Господу.