— Я больше никому служить не хочу. Кажется, даже Господу! А, собственно, где вы пропадали все это время? Я-то был в плену, но разве вам не следовало оставаться подле моего короля?
— Следовало, конечно, но мне не позволили это сделать. Чтобы спасти свою жизнь, или, по крайней мере, принести хоть какую-то пользу, мне пришлось бежать... Я покинул Иерусалим и стал искать убежища...
— У тамплиеров, если судить по вашему облачению? Вы вступили в Орден...— Я и до того был тамплиером... и уже давно. Но давайте уйдем отсюда! Это место не предназначено для обсуждения человеческих дел, а мне надо многое вам рассказать.
Тибо был рад снова встретить своего товарища и позволил себя увести из часовни. Кроме того, Адам пробудил его любопытство, и это служило явным доказательством того, что он еще не готов был отрешиться от земных дел. В конце концов, ему только что исполнилось всего-навсего двадцать шесть лет, и он был слишком молод для того, чтобы стремиться к смерти, если только речь не шла о том, чтобы встретить ее с мечом в руке.
Покинув храм Гроба Господня, который каноники собрались запереть до завтрашнего дня, чтобы никто не помешал им молиться за упокой души усопшего, друзья вошли под своды улицы Трав, защищавших ее от жарких солнечных лучей и делавших похожей на галерею. Там располагались лавки торговцев фруктами и пряностями, но в этот траурный день все они были закрыты — не по приказу, но по единодушному решению. Жители всех четырех кварталов города, кем бы они ни были, — франками, армянами, греками или евреями, равно оплакивали удивительного молодого короля, чей героизм вызывал общее восхищение, и даже восхищение Саладина, о котором говорили, будто он оплакивает кончину благородного и великодушного врага, в котором иные видели воплощение самого Христа. На улице витали лишь привычные запахи пряностей и фруктов: корицы, перца, тимьяна, яблок, фиников, дыни и прочих земных плодов, которыми она обычно изобиловала. Пуста была и улица Храма, упиравшаяся в большую мощеную площадку, где располагались дом Ордена, его только что достроенная церковь, часовня, раньше именовавшаяся Харам-эш-Шериф, — бывшая мечеть, как и сам монастырь.
Эта мечеть называлась Аль-Акса — дальняя, первые крестоносцы превратили ее в королевский дворец, и только потом Бодуэн II отстроил заново большую крепость, центром которой стала башня Давида. Другая мечеть, круглая и увенчанная лазурным куполом, была построена халифом Омаром для того, чтобы укрыть внутри нее камень Ангела: тамплиеры посвятили ее Пресвятой Деве, как и все свои церкви. Именно туда и повел Пелликорн своего спутника, потому что с этой стороны наверх вели широкие лестницы, и можно было укрыться в тени, не опасаясь быть потревоженными.
За все время пути они не обменялись ни единым словом — может быть, потому, что звук голосов показался бы неуместным в безмолвном городе, замкнувшемся в своей скорби. Здесь, на этой террасе, овеваемой легким ветерком, который приносил с собой благоухание цветов, усыпавших весной холмы и поля Палестины, — крокусов, диких лилий, гладиолусов и анемонов, — здесь можно было поговорить, не боясь быть услышанными. Золотой крест над церковью Святой Марии Латинской сиял в ярких лучах солнца...
Тибо не терпелось о многом расспросить Адама. Но он задал лишь один вопрос:
— Для чего вы меня сюда привели? Разве нельзя было поговорить в другом месте? Я был здесь всего один раз, во время коронации.
— Мы пришли сюда для того, чтобы вы здесь остались! Это единственное место в Иерусалиме, где вы будете в безопасности. Если бы вы не покинули дворец, то сейчас оказались бы в каменном мешке без всякой надежды оттуда выбраться. Вот потому я за вами и пришел. У вас теперь нет господина, подумайте об этом. А сенешалю хочется стереть самую память о прокаженном короле, которого он так боялся. Должно исчезнуть всякое воспоминание о нем, и правильно сделали служившие ему женщины, сбежав оттуда.
— По какому праву? Ведь регент — не он, а граф Триполитанский, который не желает мне никакого зла, совсем напротив.
— Знаю. Он предложил вам поступить к нему на службу, и именно потому Куртене хочет вас погубить. У вас есть одна-единственная возможность от него ускользнуть, друг мой: сделаться тамплиером!
— Монахом-воином? Надо иметь к этому призвание, а у меня его нет.
Адам сорвал росшую между двух камней травинку и сунул ее в рот.