— Я — племянник султана! — выкрикнул воин в роскошных доспехах. — Отдай мне этот славный меч! Мы не хотим убивать такого доблестного воина, как ты.
— Хочешь его получить — попробуй взять сам! Жак де Майи бросился на врага и минуту спустя упал, пронзенный множеством стрел[72], а Жерар де Ридфор тем временем продолжал скакать во весь опор прочь. Роже де Мулен и все его люди были убиты. Смерти избежали лишь трое тамплиеров, считая Ридфора и Балиана д'Ибелина. Именно ему Тибо был обязан жизнью: он сражался на краю поля битвы и только что был ранен в лицо, когда Балиан молнией примчался к нему, схватил его коня за повод и увлек за собой на дорогу, ведущую в Назарет.
Убедившись в том, что они вне опасности, сеньор д'Ибелин остановился у воды: надо было умыть залитое кровью лицо Тибо. К счастью, «нос» шлема заставил наконечник стрелы отклониться, и, хотя рыцарь был оглушен, рана оказалась неглубокой.
— Ничего страшного, отделаетесь шрамом! — заметил Балиан, останавливая кровь куском ткани, оторванным от красно-белой куфии, которая защищала его шлем от солнечного жара.
— Почему вы меня спасли? Конечно же, я очень вам благодарен, но...
— ...но не слишком этому рады? Ничего не поделаешь! Что касается причин моего поступка — могу объяснить: я сделал это из чистого любопытства!
— Из любопытства?
— Вот именно! Я хотел узнать, с чего это вдруг вы решили стать тамплиером. Неужели тому причиной — горе из-за смерти короля? Я знаю, как вы его любили, но, друг мой, смерть стала для него избавлением...
— Я и сам это знаю, и причина не в этом. Я вступил и Орден тамплиеров не потому, что Господь меня прижал, и не от отчаяния, а просто для того, чтобы спасти жизнь, которой тем не менее, как вы видите, не слишком дорожу. Адам Пелликорн пришел за мной, когда я плакал у могилы моего возлюбленного господина!
И Тибо рассказал ему о том, как все произошло: как ближайшее окружение Бодуэна внезапно оказалось под угрозой, не забыл упомянуть и о странной истории с лепрозорием.
— Ах вот оно что! Госпожа Изабелла, которая сейчас у нас в Наблусе, очень беспокоилась об Ариане, когда умер король. И моя жена тоже, потому что они очень привязались к этой девушке.
Балиан почти небрежно упомянул об Изабелле только для того, чтобы проверить, подействует ли как-нибудь на тамплиера это имя; и в самом деле, Тибо отвел потемневшие глаза, но не произнес ни слова, и тогда барон, решив припереть его к стенке, добавил:
— Кстати, насчет Изабеллы, слышали ли вы о ее болезни? Из-за нее-то она и не вернулась в Крак. И мы очень обеспокоены.
— Значит, она так тяжело больна?
Тревогу Тибо выдал его голос, мгновенно охрипший, и теперь Балиан понял, как ему держаться.
— И да, и нет. Страдает ее душа, а это сказывается на общем состоянии. Надо понять Изабеллу: нелегко, родившись дочерью короля, сознавать, что соединила свою судьбу с трусом.
— Вы меня успокоили: страдает ее гордость, но время ее исцелит. Госпожа Изабелла так сильно любит своего мужа, что в конце концов простит его. И потом, Моав далеко, а Крак — неприступная крепость, ее можно взять только с помощью предательства. Там, должно быть, можно жить, не слыша ни о чем, что творится в мире.
Балиан не удержался от смеха.
— Вы какой-то приют отшельника описываете, друг мой! А вот мне всегда казалось, что замок, где правит сеньор Рено Шатильонский, не может быть похож на него. Что же касается этой великой любви, я не уверен, что она по-прежнему сильна. Во всяком случае, так думает моя прекрасная супруга.
Тибо поднял голову и посмотрел спутнику прямо в глаза.
— Что вы хотите этим сказать, мессир Балиан?
— Что вам совершенно незачем было становиться тамплиером, но пути Господни неисповедимы... Однако кони наши уже напились, и нам надо как можно скорее добраться до Тивериады, чтобы сообщить графу Раймунду о том, что произошло.
Однако тот уже обо всем знал. Добравшись до него, Тибо и Балиан застали графа на верхушке самой высокой башни, на том самом месте, с которого Бодуэн с величайшей скорбью смотрел, как горит Брод Иакова, и на мгновение Тибо почудилось, будто история повторяется, потому что и у Раймунда Триполитанского сейчас на глазах блестели слезы. Вот только смотрел он не на горящую крепость, а на всадников-мамелюков, которые скакали к своему лагерю, разбитому на берегу Иордана, потрясая копьями с насаженными на них головами тамплиеров...