К источникам Сефории стянулись все христианские войска. Двадцать тысяч человек! Лучшая армия, какую удавалось собрать за все время существования франкского королевства! Здесь были Раймунд Триполитанский и четверо его пасынков: Гуго, Гийом, Одон и Рауль; Балиан д'Ибелин, Рено Сидонский, госпитальеры, которыми до избрания нового магистра командовал сенешаль, и Рено Шатильонский, еще более высокомерный, чем обычно. Он, не теряя ни минуты, начал внушать супругу Изабеллы, что в ближайшие дни ему следует проявить отвагу, если он не хочет, чтобы тесть его выпотрошил собственными руками.
Едва успели разбить лагерь, как прискакал раненый всадник с тревожной новостью: Саладин только что лично начал осаду Тивериадского замка, единственной защитницей которого осталась принцесса Эшива — у нее забрали и мужа, и сыновей.
Тотчас в большом красном королевском шатре собрался совет, и старший из мальчиков, Гуго Тивериадский, бросился к ногам короля, умоляя, чтобы его отпустили помочь матери. Но граф Раймунд велел ему замолчать и, повернувшись к королю Ги, проговорил: «Ваше Величество, Тивериада принадлежит мне. Ее госпожа — моя жена. Она осталась там с моими людьми и моей сокровищницей, и никто не потеряет столько, сколько я, если замка не станет. Но если мусульмане захватят замок, — они не смогут его удержать. Если они сломают его стены, — я их отстрою заново. Если они возьмут в плен мою жену и ее родных, — я заплачу за них выкуп. По мне, лучше пусть Тивериада будет разрушена, чем погибнет вся Святая земля. Я хорошо знаю эти места. На всем пути нет ни одного оазиса и, если вы сейчас направитесь к моим владениям через бесплодные холмы, ваши люди и ваши кони погибнут от жажды еще до того, как их окружит огромная армия Саладина. Сегодня четвертое июля. Завтра — день Святого Мартина Кипящего. Ночь сегодня жаркая — представьте себе, каким будет завтрашний день под знойным небом!»[77]
Совет был тронут этими словами. Один лишь Жерар де Ридфор открыто обвинил Раймунда в том, что он готовит новое предательство.
— Чую запах волчьей шкуры! — усмехнулся он.
Но граф Триполитанский вместо ответа лишь презрительно пожал плечами. Впрочем, другие бароны поддержали его разумное мнение, и король, разумеется, решение одобрил: нападения султана они дождутся у источников Сефории. На этом совет закончился.
Но в полночь магистр тамплиеров вернулся в шатер Ги, где застал его одного, и дал волю своей ненависти: «Ваше Величество, неужели вы верите этому предателю и хотите последовать его совету? Он дал его для того, чтобы вас опозорить, ибо великий позор и великие упреки ожидают вас, если вы позволите захватить крепость в шести лье от себя. И знайте, что тамплиеры снимут свои белые плащи и отдадут все, что имеют, ради того, чтобы отомстить за позор, которому подвергли пас сарацины. Велите же объявить войску, чтобы все вооружались и следовали за Святым Крестом!»
И, разумеется, Ги де Лузиньян прислушался к тому голосу, который звучал последним...
Едва был отдан приказ сворачивать лагерь, как сбежались бароны и попытались добиться его отмены, но недостойный магистр говорил слишком убедительно, и король настоял на своем решении, отказавшись объяснить перемену в своих намерениях. В лагере царило смятение. Многих этот бессмысленный приказ привел в изумление, но все они были бессильны, поскольку и речи не могло быть о том, чтобы ослушаться короля. Даже Рено Шатильонский, встревоженный, несмотря на обычную свою смелость, не смог убедить Ги прислушаться к себе...
— Господа, если Бог нам не поможет, день будет трудным. Что же до меня, если мой добрый меч сможет сразить этого пса Саладина, я почувствую себя владыкой мира и умру счастливым!
Еще до рассвета лагерь был свернут, и войско приготовилось выступить. В последний раз помолились у подножия Истинного Креста, в последний раз получили благословение епископа и капелланов, и отлаженная машина войны стронулась с места. Но на этот раз Тибо не было в строю тамплиеров: ночью умер, укушенный скорпионом, один из рыцарей, охранявших крест, и маршал сам выбрал Тибо, чтобы его заменить.