И он удалился размашистым шагом, лишь на мгновение задержавшись около Тибо, чтобы улыбнуться ему и услышать, как тот выкрикнул:
— Я буду в цитадели, я готов вам помогать!
Затем, повернувшись к внезапно замершему Адаму, Тибо добавил:
— Простите меня... но я согласен с ним! Ордена действительно больше не существует!
— Вы говорите, как несведущий ребенок. Даже если здесь дома Ордена опустели, в Европе их еще много, и они заполнены храбрецами, душой и телом преданными ему.
— Отчего же они не здесь? Разве Орден был создан не для защиты паломников на пути к Святым местам... а для того, чтобы снискать могущество и богатство? Кроме того, разве не является этот презренный Ридфор верховным магистром всего этого прекрасного рыцарства?
— Недостойный магистр — всего лишь недостойный магистр! После его смерти выберут другого!
— Но, пока он жив, разве не обязаны вы беспрекословно ему повиноваться?
— «Мы» и в самом деле обязаны ему повиноваться, и вы в числе прочих, поскольку поклялись в этом перед Господом!
— Знаю... но я не был искренен. Вы убедили меня в том, что для меня это было единственной возможностью избежать встречи со смертью в другом месте, не на поле боя. Меня увлекла ваша миссия, и я хотел вам помочь.
— Теперь уже не хотите?
— Я больше не хочу, чтобы меня заставляли уважать презренного негодяя, который явно меньше всего стремится служить Богу и повиноваться ему. Что же касается поисков Скрижалей Закона — мне кажется, сейчас для этого время не самое подходящее. Разве что вам хочется поднести их Саладину? Адам, у нас есть более важные дела! Защищать Святой город, пока хватит сил, и погибнуть вместе с ним.
— Но я тоже намерен его защищать. Только я, как всегда, буду сражаться в белом плаще с красным крестом...— Но вы ведь не всегда его носили? Когда я встретил вас в Белине и отвел к моему королю, которому вы долго служили, на вас его не было, и никто не знал, кто вы. Даже я!
— У меня было и по-прежнему есть особое разрешение, связанное с возложенной на меня миссией.
— Кто дал вам это разрешение, если высшее начальство — это здешний магистр?
Немного поколебавшись, Адам решился ответить:
— Есть другой магистр. Тайный, скрытый от всех, известный лишь нескольким посвященным. Довольствуйтесь этим: я и так сказал слишком много...
В это мгновение темное небо распорола молния, почти сразу за ней последовал оглушительный удар грома, и оба тамплиера одновременно перекрестились. Казалось, небо недовольно тем, что дружба вырвала у Адама Пелликорна это признание и запрещает ему продолжать, если, конечно, допустить, что у него было такое намерение. Тибо с досадой покачал головой.
— Для меня все это слишком сложно, и я хочу вернуть себе свободу. Только что, у могилы Бодуэна, мне показалось, будто я слышу его голос. Он приказал мне заботиться о его подруге и его сестре...
— У его сестры есть муж, есть отчим, она — принцесса и, возможно, вскоре станет королевой. Она не нуждается в вашей помощи.
— Но у несчастной армянки нет заступников. И я хочу узнать, что с ней стало. Так что, раз уж вы так могущественны, дайте мне разрешение покинуть Орден, а еще лучше — скажите, что я погиб вместе с теми, кто пал в Хаттине! Но знайте, что мои дружеские чувства к вам остаются неизменными! А если вы больше не хотите быть моим другом, скажите мне об этом сразу.
И Тибо развернулся и побежал к цитадели в то самое мгновение, когда огромная черная туча прорвалась дождем. На иссохшую землю обрушился настоящий потоп, мгновенно загнавший людей в дома. Вскоре Тибо совсем исчез из виду — он был слишком далеко и отгорожен стеной воды. И тогда Адам, не сдвинувшийся с места и продолжавший смотреть ему вслед, пожал плечами, пробормотав:
— В конце концов, почему бы и нет?
И направился к брошенному монастырю.
К тому времени как Балиан вернулся в цитадель, гроза уже закончилась, и вдоль улиц по склонам бежали резвые ручьи. Тибо он нашел у входа в парадный двор. Бастард разговаривал со старым сержантом, одним из чех, кто уже не мог сражаться и был оставлен охранять город. Старик знал Тибо с детства и обрадовался ему до слез, все еще струившихся по его щекам, несмотря на горечь слов, которые он тем временем произносил, глядя на освещенное окно королевских покоев. Он говорил о том, что там, за стенами дворца, госпожа Аньес и в самом деле умирает в полном душевном одиночестве, потому что никто из членов ее семьи и родных не пришел, чтобы помолиться о ней и скрасить ее последние часы: ни ее сбежавшая дочь, ни ее оставшийся к Акре брат, ни муж, Рено Сидонский, которого она уже несколько месяцев не видела. Вырвавшись из хаттинского ада, Рено заперся в своем приморском замке в Сидоне, сопротивлялся как мог эмирам Саладина и думать забыл о женщине, которую давно разлюбил. Что же касается последнего — из тех, кого можно было назвать вслух! — любовника Аньес, коннетабля Амори де Лузиньяна, он был в плену у Саладина.