Предложенная сделка была чудовищной, и это почувствовали все. Монферра смертельно побледнел, увидев, как рабы вколачивают в землю неподалеку от рва столб, и мамелюки привязывают к нему старика, который был настолько измучен, что едва сознавал происходящее, однако губы его слабо шевелились, и можно было догадаться, что он молится. Все затаили дыхание, понимая, какую внутреннюю борьбу сейчас приходится вести его сыну. Конрад попытался вступить в переговоры:
— Предложи другой выкуп! Я заплачу тебе, даже если мне придется отдать все, до последнего Византия...
— Нет. Я хочу Тир, и тогда твой отец останется в живых. Иначе...
Маркизом овладел порожденный его бессилием неудержимый гнев:
— Я скорее сам выстрелю в родного отца, чем отдам хотя бы один камень «моего» города!..
Он едва успел укрыться за зубцом стены: в сторону барбакана полетела туча стрел, за ней — другая, потом третья, не причинив никому никакого ущерба, если не считать легких ранений: все находившиеся за стеной крепости инстинктивно бросились наземь, едва отзвучали последние слова Монферра. Тибо, не дожидаясь, пока смертоносные жала перестанут летать, осторожно выглянул наружу.
— Они уходят! — крикнул он, выпрямляясь, но Монферра уже вскочил на ноги и стоял, обоими кулаками упираясь в амбразуру.
Султан удалялся по перешейку. Столб стоял на месте, а привязанный к нему старик обвис на веревках, обреченный погибнуть если не от пущенных из города снарядов, то, во всяком случае, от голода и жажды. Его ожидала чудовищная агония, которую, разумеется, могла сократить какая-нибудь милосердная стрела. Внезапно полил дождь, он хлынул с необычайной силой, как обычно бывает в очень жарких странах в преддверии зимы, и положение маркиза стало еще более трагическим. Сын молча и сумрачно смотрел на отца, скрестив на груди руки.
— Нельзя же оставить его там! — возмутился Балиан. — Это оскорбление для каждого из нас!
— Вы думаете, я этого не понимаю? — проворчал Конрад. — Но пойти за ним — означает открыть ворота, поднять решетки, опустить мост. А эти псы только того и ждут!
— Послушайте, мессир, — решился Тибо. — Возможно, есть и другой способ.
— Какой же?
— Скоро стемнеет. Я могу спуститься к пристани, взять лодку, двух человек и проплыть через ров, а с той стороны, мне кажется, не так уж трудно будет подняться на берег. Слава Богу, ваш отец не прикован цепями: он всего-навсего привязан веревками, которые легко будет перерезать острым кинжалом.
В почти каменном взгляде, до того холодном, что, казалось, в нем не может отразиться ни одно человеческое чувство, на мгновение вспыхнула искра — словно кремень ударил о кремень.
— Ну, что ж, попытайся! — проговорил Монферра. — Но ты можешь взять только одного человека! Я не могу рисковать тремя!
Дождь все еще лил сплошной стеной, скрывая за струями воды ночной пейзаж, когда, около одиннадцати часов вечера, Тибо тронулся в путь вместе с Жаном д'Арсуфом, дальним родственником Балиана и его щитоносцем. Этот девятнадцатилетний юноша был здоров, как бык, и наделен счастливым характером, немного напоминавшим характер Адама Пелликорна. Он питал к Тибо восторженно-дружеские чувства, которых почти не показывал, если не считать того, что Жан, как чести, попросил разрешения его сопровождать.
Ночь была недостаточно темной для того, чтобы не видны были египетские галеры, выстроившиеся полукругом вокруг города, но благоразумно державшиеся в отдалении. Завтра они, должно быть, попытаются войти в порт, доступ к которому преграждала огромная цепь, протянутая от одной башни до другой. Маленькой лодочке, которую два человека, с головы до ног одетые в черное, нашли приготовленной у одной из башен, нетрудно было выбраться из порта: в этом месте было легко проскользнуть под цепью.
Именно так они и поступили. Жан уверенно и привычно взялся за весла: он все свое детство провел в Сидоне у деда и управлял лодкой, как истинный викинг, — у него и в самом деле текла в жилах кровь этих скандинавских воинов. Тибо поблагодарил небо за такую удачу: и в самом деле, за пределами порта море было неспокойно, и лодку сносило к берегу; но Жан д'Арсуф продолжал грести, и вскоре они вошли в недавно прорытый ров. Разрезанный им перешеек возвышался невысокой скалой. В этом месте волны были тише, и Тибо смог подняться на ноги. Взяв в руки багор, он раскачал его, выбросил вперед, потянул. Первая же попытка оказалась удачной: железные когти вцепились намертво.