Утром Саладин понял, что игра проиграна. Упорствуя, он мог навлечь на себя большую опасность, поскольку узнал от своих шпионов, что вот-вот должен был начаться крестовый поход под предводительством императора Фридриха Барбароссы. Он снял осаду и вернулся в Дамаск, сильно обозленный на маркиза де Монферра, с которым не так легко оказалось сладить... И вот тут его политическое чутье подсказало ему блестящую идею, основанную на странности судьбы, неизбежно заставлявшей франкских правителей воевать друг с другом... Он решил освободить Лузиньянов: короля Ги и коннетабля Амори, о чем неотступно просила его королева Сибилла, явившаяся из Тортозы, где она укрывалась под защитой тамплиеров. Ему следовало совершить этот поступок еще тогда, когда, после Хаттина, Ги помог ему овладеть Аскалоном и другими городами на подступах к Иерусалиму. Если он этого не сделал, то лишь потому, что на самом деле Ги, как всегда нерешительный и колеблющийся, толком не знал, куда ему идти, и, поскольку с ним хорошо обращались, пребывание в плену было ему не в тягость. Но теперь этот нелепый и слабый король представлялся султану пешкой, с помощью которой можно сделать удачный ход. Он освободил Ги вместе с его братом и еще несколькими пленными из его лагеря, подобающим образом их снарядив и взяв с них клятву, что они «уйдут за море», чтобы не испытывать больше искушения пойти на него с оружием в руках.
— У вас остается Тир, порт, который находится сейчас в руках сеньора де Монферра, — сказал он Ги. — Так что вам никто не помешает отплыть оттуда вместе с королевой, вашей прекрасной супругой...
«Король» пообещал Саладину все, чего тому хотелось, и, может быть, сдержал бы слово, если бы не его жена и не его брат. Оба знали, что представляет собой древний финикийский город: неприступная крепость у бескрайних морских просторов. Почему бы не начать отвоевывать свои земли отсюда? Может быть, утрата Святых мест заставит, наконец, встряхнуться эгоистичных и бездеятельных государей Европы?
Они двигались в сторону побережья, и головы их были переполнены мечтами.
А вот Конрад де Монферра в Тире мечтаниям не предавался, это было не в его привычках. Зато он вовсю наслаждался настоящим, которое, как ему казалось, обещало многое; он только что заставил отступить Саладина и получил превосходное известие: человека, которого он опасался, боясь, как бы тот не встал между ним и властью над королевством франков, уже не было в живых. И действительно, в самом конце года Раймунд III Триполитанский умер от плеврита, усугубленного горем и состоянием подавленности, в котором он пребывал с тех пор, как вырвался из хаттинского ада. Его преемником стал сын бездарного Бодуэна III Антиохийского, которому было не выстоять против Саладина, даже если предположить, что он испытает желание помериться с ним силами.
Стало быть, все шло как нельзя лучше; но вот однажды вечером, когда Монферра играл в шахматы со своим другом Акви, снаружи затрубили трубы, и тотчас ему доложили, что король и королева Иерусалима желают войти в «свой добрый город Тир».
Маркиз приподнял брови над глазами, в которых засветилась злобная насмешка:
— А что, в Иерусалиме еще существуют король и королева? Откуда же они явились, если еще не знают, что они теперь никто?
Однако невозможно было заставлять их ждать у ворот. Если бы там был только Ги, Конрад, скорее всего, не пошевелился бы, поскольку репутация у короля была — хуже не придумаешь; но Ги сопровождала Сибилла, которая прежде доводилась Монферра невесткой, и с эти приходилось считаться. Так что пришлось ему отложить недоигранную партию и отправиться на барбакан. Оттуда, выглянув через бойницу, он различил в легкой вечерней дымке небольшую группу всадников, в центре которой двигалась самая красивая пара, какую ему когда-либо доводилось видеть: светлое видение, сотканное из золота и лазури. Но, если он взглядом знатока оценил красоту Сибиллы и залюбовался ею, такой прелестной в бархатной, подбитой мехом одежде, верхом на белом иноходце, то красота ее мужа оставила его совершенно равнодушным. Прекрасное лицо Ги и его высокий рост, возможно, и делали его внешность поистине королевской, но дальше внешности дело не шло.
— Приветствую вас, благородная дама, и вас, мессир! Могу ли я узнать, чего вы хотите?
— Я — Ги, король Иерусалима, а это — королева, моя супруга. Мы хотим войти в этот принадлежащий нам город. Опустите же мост!