– Мы не вернемся в Константинополь. Его Величество Бодуэн ждет помощи, но не хочет, чтобы его супруга возвращалась. Он возложил на нее обязанности, которые она должна выполнять здесь. Он поручил ей управление землями во Франции, Куртене и другими имениями, которые ему еще принадлежат. Она вернется только тогда, когда в империи вновь воцарится порядок… Если он когда-нибудь воцарится…
– И вы последуете за ней? Вы, военачальник империи, станете управляющим имениями?
– Я уже совсем не молод! У меня нет ни жены, ни детей. Вся моя родня во Франции. А империя, по моему убеждению, долго не протянет.
– Тогда отправляйтесь вместе с нами в Египет сражаться с неверными! Там вы разбогатеете! Вы слишком молоды, чтобы сидеть у очага! Я так счастлив снова вас видеть!
Как предвидел Рено, Людовик IX и Генрих I сделали все, что было в их силах, чтобы помочь своему несчастливому кузену. Разумеется, они не могли отправить немедленно свое войско на помощь Бодуэну, но многие рыцари, и Робер д’Артуа в их числе, дали письменные обязательства, что, как только цель священного похода будет достигнута и они обменяют завоеванный Египет на Иерусалимское королевство, они отправятся сражаться под знамена Бодуэна. Это решение пришлось по душе всем, и императрица вновь улыбнулась.
Приближалось Рождество, и Людовик расстался со столичной жизнью, которая, по его мнению, была слишком праздной. Он отправился в Лимасол, чтобы провести этот праздник, столь дорогой любому христианскому сердцу, со своими воинами, которые могут затосковать в этот миг по родине, родным и близким. С ним отправились его братья, королева Маргарита и графиня Беатриса. Однако после праздничных дней в Никосию вернулись только дамы в сопровождении Карла Анжуйского. Король и Робер д’Артуа решили до отплытия не покидать свое войско. Их неотлучное присутствие было вызвано настоятельной необходимостью: пребывание огромного числа мужчин на острове Афродиты вызывало не только трудности, но и внушало опасения. Мягкий климат и безделье способствовали разгулу, к лагерю стеклись все веселые девицы острова.
Узнав, что он больше не вернется в Никосию, Рено отправился проститься с Флорой. Он изредка навещал ее и всякий раз уговаривал отказаться от своего намерения присоединиться к крестоносцам. Но какие бы он ни приводил доводы, на Флору они не действовали, и она упорно пыталась добиться своего. В один прекрасный вечер Флора приняла Рено, лежа в постели, сказавшись больной, о чем служанка сообщила гостю еще у двери. Флора ждала Рено, лежа на шелковых пурпуровых простынях в окружении курильниц, благоухающих миртом. Из-за белого полупрозрачного муслина просвечивало обольстительное тело, а золотистые волосы волнами струились по подушке. Рено онемел от изумления. Флора молча протянула к нему руки, и он не смог устоять. Пернон был прав: эта женщина была способна соблазнить своей красотой даже святого короля, а у рыцаря за спиной был уже такой долгий срок воздержания…
В любовный омут они кинулись, как безумные, и Рено, воскресая и умирая от наслаждения, понял, какой властью может обладать эта страстная жрица языческой Афродиты. У него мелькнула мысль, что, сделав его своим любовником, она откажется от Рауля де Куси… Но возвращение к суровой действительности ничем его не обнадежило…
Когда на рассвете он попрощался с Флорой последним сладким поцелуем, она рассмеялась.
– Ночь была хороша, и если бы я не любила так своего господина, сеньора Рауля, я бы выбрала тебя. Ты мне всегда нравился, но… С тобой я все же не смогла забыть его.
– Я могу считать, что ты попробовала произвести эту замену? – спросил он, оскорбленный до глубины души.
– Как хочешь. Но упрекнуть меня не в чем, я не играла, я принадлежала тебе вся целиком, но с моей любовью ничто не сравнится.
– Рад был тебе услужить, – произнес Рено, не признаваясь самому себе, насколько ему больно. – Я знаю куртизанок честнее тебя.
Он ушел, хлопнув дверью, и это была их последняя встреча. И если теперь он шел проститься, то только для того, чтобы проститься навсегда. Однако он не нашел ни Флоры, ни ее служанки. Дом стоял темный, дверь заперта. Отступив на несколько шагов и присматриваясь к окнам, Рено заметил, что изнутри они закрыты деревянными ставнями. Хозяйка, похоже, уехала, и у Рено мелькнула мысль, что вполне возможно, она уехала насовсем. Он сразу почувствовал облегчение, хотя вопросы по-прежнему мучили его. Что же решила Флора? Поняла ли наконец, что оскорбляет Господа, пытаясь осквернить грехом священный поход? Или же поняв, что здесь ей ничего не дождаться, отправилась в Лимасол попытать удачи у сира Рауля? Но об этом он узнает, как только приедет в лагерь.