– Тогда что ты здесь делаешь? Если у тебя есть возможность бежать, чего же ты ждешь?
– Я ждал, что вы возьмете город. Хотел посмотреть, как это будет. А теперь пойдем. Нужно спешить. Только попей еще воды.
Рено не стал спорить. Василий тоже напился. Потом встал, подошел к краю площадки и прыгнул на соседнюю крышу, там он пригнулся, ожидая Рено. Рено прыгнул вслед за мальчиком. И так они стали продвигаться к часовне: прыжок, пригнулись, и снова прыжок. Внизу на улицах продолжались бои – раздавались крики, звенело оружие, падали тела. Занятым резней воинам и в голову не приходило взглянуть вверх и посмотреть, что делается на крышах. Два беглеца вскоре добрались до кровли коптской часовни, такой же плоской, как и все остальные. Бегом они добежали до башенки, готовой, казалось, рассыпаться, и в ней обнаружили такую же ненадежную на первый взгляд лестницу. Но только на первый взгляд. Шаг за шагом они погружались в темное, пыльное и прохладное нутро коптского святилища. Купол часовни опирался на четыре массивные колонны, у подножия одной из них уселся Василий и махнул рукой Рено, чтобы тот тоже присел.
– Подождем, пока стемнеет, – сказал мальчик. – Так будет безопаснее. Видишь, там за алтарем вход в крипту, спустимся и пойдем…
– Я все-таки не понимаю: если ты знаешь про этот ход, то почему им не воспользовался?
– Я ждал, пока подрасту. Нам нужно будет приподнять плиту, она слишком тяжела для меня, – вздохнул Василий. – И потом, пока не пришло твое войско, в городе и за его стенами – всюду одни мусульмане, только мусульмане, везде мусульмане. А у меня на шее ошейник раба.
Рено потрепал мальчугана по лохматой головенке.
– Куда пойдешь, когда окажешься на свободе?
– К себе, в Александрию. Мой отец торговал там коврами и имел несчастье не понравиться правителю города, потому что дела у него шли слишком уж хорошо. Его обвинили в воровстве и в убийстве стражника эмира. Отца казнили, а мать, сестер и меня продали в рабство… Я даже не знаю, что с ними сталось.
Голос мальчика дрогнул. Рено, выслушав почти что свою историю, хотел утешить маленького проводника и ласково положил ему руку на плечо. Но почувствовав, как тот напрягся, отвергая его сочувствие, не стал настаивать. Рено уселся на пол, оперся спиной о стену и, набравшись терпения, приготовился ждать. Шум с улицы, доносившийся в помещение через толстые стены, даже здесь звучал пугающе. Забыв, что часовня стала мечетью, Рено начал молиться…
А за городскими стенами вновь разгорелся бой. Едва король Франции со своим войском переправился через канал, мамелюки, справившись с авангардом, с волчьим воем накинулись на него. От лагеря, где располагались арбалетчики под предводительством герцога Бургундского, король был отрезан. Он догадывался о трагедии, произошедшей в городе, и всеми силами старался обуздать беспокойство, понимая, что во что бы то ни стало должен сохранять хладнокровие. Король позволил себе минуту сосредоточения – остановил коня на невысоком холме и осмотрелся вокруг. Раненого Жуанвиля перевязывали в этот миг на берегу канала, и он на всю жизнь запомнил короля-рыцаря. «Никогда, – напишет он много позже, – не видел я более прекрасного всадника. Он был выше всех смертных в золотом шлеме с короной и с немецким мечом в руке…»
Король отдал приказ сомкнуть ряды и не уступать вражеской коннице, которая, подражая обычаям монголов, крутилась вокруг вражеских воинов, осыпая их стрелами. Потом он скомандовал: «Вперед!» – и первым врезался в рой смертоносных оводов. Не ожидавшие удара такой силы, не успев вложить стрелы в луки, мамелюки падали, как срезанные колосья, под ударами его меча. Пример Людовика вдохновил его воинов, а король творил чудеса, оставаясь в сече живым и невредимым. И его воины, стремясь быть достойными короля, превосходили сами себя.
Сражаясь, Людовик пробивался поближе к Бахрэс-Сегиру, чтобы вести бой напротив лагеря, где герцог Бургундский выстроил арбалетчиков. Король разом оказывался в десяти местах, враги охотились за ним, но ему всякий раз удавалось избежать опасности. Однажды шесть мамелюков окружили его, и один уже взял за узду его коня, но мощными ударами клинка король избавился от них.
Герцог Бургундский счел, что ему с арбалетчиками нужно приблизиться к сражающимся, поэтому он наскоро соорудил подобие моста, и к закату солнца арбалетчики выстроились по другую сторону канала. Армия неверных начала отступать и укрылась за стенами города, оставив свои шатры христианам. В этот день крестоносцы победили, им теперь принадлежали два лагеря.