Он не знал, сколько времени проспал, но было еще светло, когда вновь заскрежетали засовы и разбудили его. В комнату вошел бородач, который утром умыл его, но на этот раз его сопровождал маленький человечек с седой бородкой в полосатом халате и белой чалме, в руках он нес небольшой ларчик, в котором было все необходимое для письма. К нему и обратился важный бородач с короткой фразой, и тот перевел ее пленнику:
– Кто ты?
– Рыцарь, франк, которого предал соотечественник.
– Могучий эмир Шавшан хочет узнать другое. И я повторяю: кто ты? Назови свое имя.
– Не знаю, с какой стати его интересует мое имя, но я не делаю из этого тайны. Меня зовут Рено де Куртене, я оруженосец Людовика, милостью Божией короля Франции.
– Кем был твой отец?
– Эмир слишком молод, чтобы знать его. Он был верным слугой и другом детства Бодуэна Иерусалимского, короля, страдавшего проказой. Его звали Тибо де Куртене.
– А твоя мать?
– Моя мать? Но к чему вам знать ее имя? – воскликнул Рено, обратившись прямо к эмиру. – Лучше скажите мне: что сталось с дамой, которую увезли вместе со мной?
– Это не твое дело, твое дело отвечать. Кто была твоя мать?
– Не знаю. Мой герб перечеркнут полосой, что говорит о том, что я незаконнорожденный.
– Так оно и есть. И ты нам лжешь.
Рено вспыхнул от гнева.
– Подобные слова оскорбительны для рыцаря! Скажи своему господину, что он вправе убить меня, но не вправе оскорблять!
Как видно, перевода не понадобилось: лицо Рено было красноречивее слов; эмир, успокаивая его, протянул руку, что-то сказал, и переводчик быстро перевел:
– Ты можешь поклясться на кресте твоего Бога, что ты не знаешь ее имени?
– Не могу!
– Тогда назови ее имя. Могучий эмир хочет его знать.
– А я не хочу его называть!
– Даже… если это может помочь молодой женщине, о которой ты беспокоишься?
– Помочь? Как это может ей помочь? И какая ей грозит опасность?
Эмир Шавшан вновь умиротворяюще простер руку, и на лице его даже мелькнула тень улыбки. Или Рено только показалось? Глаза эмира глядели по-прежнему холодно, а толмач продолжал:
– Никакой. Она слишком нравится нашему великому господину, малику аль-Назиру Юсуфу, султану Дамаска и Алеппо, чтобы кто-то посмел с ней дурно обращаться. А вот тебя…
– Подвергнут пыткам? Чтобы вырвать у меня имя моей матери? Я не понимаю, зачем понадобилось ее имя, но чем дальше, тем тверже намерен не называть его! Я не знаю, жива она или нет, но если жива, ни за что в мире я не хотел бы причинить ей ни малейшего несчастья.
– Какое несчастье может случиться с дамой из края франков, если эмир из страны пророка – да будет благословенно его имя! – узнает, как ее зовут?
– Полагаю, что никакого, но я его все-таки не назову!
– А вот это мы посмотрим!
С этой угрозой Шавшан и толмач покинули тюрьму, не сказав больше ни слова. И больше не возвращались.
Дни шли за днями…
В однообразии и нескончаемой тишине Рено уже сожалел, что его никто не допрашивает, по крайней мере, он имел бы возможность хоть с кем-то поговорить, а главное, узнать новости о Санси, ставшей его неотвязной заботой. Встретятся ли они когда-нибудь? Увидит ли он ее хоть на секунду? Вряд ли, если верить слухам: говорили, что, если женщина попала в гарем, она никогда его не покинет. Тем более если речь идет о гареме султана, поскольку, похоже, оба они попали в его могущественные руки.
Рено открыл для себя, что мысль о гареме становится для него все мучительней и невыносимее, точно так же, как его собственное существование. Если бы не черный слуга, который всякий день приносил ему еду, он решил бы, что о нем забыли. Он даже не знал, где находится. Рено попробовал считать дни, но все начиналось с белого пятна, потому что он не знал, сколько времени провел во сне, очевидно, под влиянием какого-то наркотика…