Королевский щитоносец вскоре получил ответ на свои вопросы: когда он следом за Балианом вошел в парадный зал, где среди всех своих домочадцев сидела вдовствующая королева, он тотчас увидел Ариану в первом ряду женщин, собравшихся вокруг небольшого серебряного, украшенного эмалью трона, на котором восседала Мария Комнин. Изабелла устроилась на квадратной бархатной подушке у ног матери, они с Тибо одновременно друг другу улыбнулись, и ему пришлось сдержать непомерную радость, чтобы не нарушить торжественности минуты... И в самом деле, пока Мария читала письмо от пасынка, в зале царила глубокая тишина.
Закончив читать, Мария встала и, держась очень прямо в своем лиловом, шитом жемчугом платье, подошла к Балиану, а тот опустился на колени и с сияющей улыбкой протянул ей обе руки.
— Вот вам моя рука, мессир Балиан, и мое слово, и мое сердце! Наш возлюбленный король не только соблаговолил дать свое согласие на наш брак, но и велит нам сыграть свадьбу немедленно. Отныне вы — хозяин здешних мест!
Он поднялся с колен, поцеловал ее в губы, и они вдвоем отправились в часовню, чтобы возблагодарить Господа за дарованное им счастье и помолиться о короле. Приготовления к брачному обряду должны были начаться сразу же, и начаться одновременно во дворце и в городе, поскольку о событии следовало возвестить на улицах, чтобы каждый мог принять участие в празднике. Весь Наблус будет с радостью готовиться к торжеству, — ведь все население города не может не ликовать от того, что греческая принцесса, владычица этих мест, упрочит свои связи с королевством, став женой одного из самых знатных и самых отважных его баронов.
Не радовался один только Филипп Эльзасский. Он надеялся уговорить Марию выйти замуж за одного из его людей, чтобы установить с Византией новые связи независимо от тех, которые издавна соединяли ее с франкским королевством. Что же касается юной Изабеллы, — ее мать во время достаточно напряженного разговора, который между ними состоялся, объявила, что рука ее дочери только что была обещана сыну басилевса; это было бесстыдной ложью, но ничего другого ей в ту минуту в голову не пришло; впрочем, этот грех ей был легко отпущен.
И потому, когда последний отправленный в Иерусалим гонец, Робер де Бетюн, вернулся с известием, что Дука и Ангел готовы изменить свои планы и подождать, если только он клятвенно пообещает отправиться вместе с ними в Египет, или же, если ему помешает болезнь, отпустить с ними своих людей, он ответил твердым и окончательным отказом. Он будет воевать против ислама вместе с тем, с кем ему заблагорассудится, и тогда, когда ему будет угодно!
Тем временем Тибо встретился с Изабеллой в саду, под теми самыми кипарисами, что некогда были свидетелями их помолвки. Она повзрослела и стала еще очаровательнее, чем в день, когда подарила ему первый поцелуй. Природа уже избавила ее от подростковой угловатости и неловкости: она стала нежной и хрупкой, но заговорила девушка с ним весьма решительно:
— Ну так что же, мессир Тибо, случилось с вашим обещанием помочь нам вернуться в Иерусалим? Теперь вы, как я вижу, выдаете замуж мою мать за сеньора д'Ибелина, и мне кажется, он сюда приехал с тем, чтобы здесь и остаться?
— Мне кажется, я ничего такого не обещал! — возмутился юноша. — Я только сказал, что был бы беспредельно рад видеть вас рядом с братом. Что же касается замужества королевы, то здесь я только исполнитель королевской воли. Впрочем, вполне возможно, вы здесь и не останетесь, возможно, вы уедете в Ибелин.
— Я понятия не имею о том, где это. Наверное, какая-нибудь дыра, затерянная в глуши? Такая, что я даже о Наблусе пожалею?
Затем, немного успокоившись и сменив тон, она спросила:
— Как он себя чувствует?
— Кто?
— Не притворяйтесь дураком! Разумеется, мой милый Бодуэн!
Ее голос дрожал от тревоги, прекрасные глаза молили дать ответ, который успокоил бы ее, но Тибо, отведя глаза, произнес:
— Не сказать, чтобы хорошо! Болезнь, которой он заразился в Аскалоне от покойного маркиза де Монферра, едва не погубила его, но не убила проказу, которая терзает его теперь сильнее прежнего. Затронуты не только кисти рук и ступни, но и лицо, которое он прячет под белым покрывалом.
— Боже мой!
На вырвавшийся у Изабеллы горестный крик эхом отозвался другой, затем послышались раздирающие душу рыдания, — они доносились откуда-то из-за кустов. Тибо, а следом за ним и принцесса, пробрались через кустарник и увидели Ариану. Девушка, опустившись на колени, припала головой к усыпанной песком дорожке и горько плакала, закрыв лицо судорожно сжатыми руками: живая и жалкая картина отчаяния. Изабелла тотчас упала на песок рядом с ней, обняла ее, стала успокаивать, и тут же, вскинув голову, обернулась к Тибо: