Теперь, в свой черед, расхохотался Саладин:
— Клянусь бородой Пророка, — будь он благословен во веки веков! — все это очень забавно. Теперь уходите, мессир Пливани, с вами мы увидимся позже, а сейчас мне надо покончить с магистром Ордена тамплиеров. В последний раз спрашиваю тебя, Одон де Сент-Аман: назовешь ли ты сумму твоего выкупа?
— Я уже назвал: нож, которого у меня уже нет, и вот этот пояс.
— Если ты откажешься, умрешь под пытками.
Старик выпрямился во весь рост с презрительной улыбкой на губах:
— Умру я в любом случае. Так что поступай, как знаешь! Я — Божий человек, к Богу я и вернусь, а каким путем — значения не имеет!
Все совершилось быстро и ужасно. По знаку султана двое его людей схватили тамплиера, — а тот и не думал отбиваться. Они обнажили его покрытый шрамами торс и заставили опуститься на колени. Он уже погрузился в молитву. Тогда к нему сзади приблизился палач, вооруженный кривой турецкой саблей с широким лезвием. Первым ударом палач нанес ему глубокую рану на шее. Магистр, не издав не единого стона, упал лицом вперед, и по белому мрамору пола заструилась кровь. Вторым ударом палач отделил голову, которая подкатилась к ногам Тибо. Юноша позеленел. Не сводя глаз с султана, он широко осенил себя крестным знамением. Тибо ждал, что и его постигнет та же участь, но Саладин знаком приказал его увести.
И время возобновило свое течение, до того унылое и монотонное, что узнику уже совсем не удавалось его считать. Дни и ночи беспрестанно сменяли друг друга, совершенно одинаковые и размеренные лишь звуками тюрьмы и меняющейся яркостью света, с трудом проникавшего в узкую щель. Темница оставалась все такой же убогой, однако Тибо показалось, что кормить его стали чуть получше. О, совсем ненамного, но все же хлеб, который ему бросали, был менее заплесневелым, а похлебка — не такой жидкой. В ней иногда попадались кусочки мяса, настоящие кусочки, а не волокна; Тибо дошел до такого истощения, что почувствовал и такую разницу, поскольку слабость чуть-чуть уменьшилась. Время от времени — и всегда по ночам — дверь его камеры с грохотом распахивалась, появлялся тюремщик и вставал так, чтобы хорошо были видны оставшиеся снаружи вооруженные стражники. И тогда сердце узника на мгновение переставало биться, ему представлялось, что за ним пришли, чтобы увести если и не на пытки, — должно быть, Саладина перестали интересовать ответы на те вопросы, которые он собирался ему задать, — то, во всяком случае, на казнь. Смерти он не боялся и иногда даже желал ее; единственное, о чем он молился, — чтобы она была не слишком мучительной, и он смог бы встретить ее с достоинством, подобающим франкскому рыцарю. Но дверь неизменно закрывалась, и Тибо снова валился на свое каменное ложе, испытывая при этом нечто, напоминавшее сожаление. Любая участь была бы лучше, чем оставаться запертым на дне этой ямы!
Наконец, однажды ночью, Тибо вывели из камеры и погнали по скользкой лестнице вверх. Он шел, выпрямившись, между двумя стражниками и молча молился, готовый вытерпеть любые пытки. Его привели в странное место: маленькую комнату без окон, освещенную свисавшей с потолка медной лампой. Стены и пол этой комнаты были покрыты темно-красным ковром, на котором были заметны еще более темные пятна. Там его и оставили, предупредив, что он должен приготовиться к смерти...
Комната выглядела зловеще, и еще более зловещими были пятна крови — ничем другим это быть не могло, — но Тибо, после всего, что ему пришлось вынести, дошел до предела, и сил у него уже не оставалось, зато воображение подсказывало ему, что это место предназначалось явно не для сна, разве что вечного. Но он до того устал, до того был переполнен ужасом и отчаянием, что чувствовал только одно, — ковер с пятнами кропи под его босыми ступнями казался мягким. Он потрогал его рукой — и впрямь мягкий и пушистый, куда приятнее, чем холодный камень, на котором он спал. Тибо опустился на колени, потом растянулся во весь рост и провалился в глубокий сон, какого не знал уже давно. Сейчас ему было совершенно безразлично, что с ним сделают, единственное, чего ему хотелось, — уснуть, забыться; и пусть бы его даже убили, — лишь бы перейти из жизни в небытие, не просыпаясь.