Увидев входящих, она радостно вскрикнула:
— Мессир Тибо! Посмотрите, мой дорогой господин, он к вам вернулся!
Бодуэн сделал усилие, пытаясь подняться, нашарил костыль, но Тибо уже упал к его ногам, стараясь разглядеть скрытое под белой тканью лицо, — однако покрывало теперь было более плотным. Бодуэн тем временем наклонился и порывисто обнял за плечи друга, вернувшегося издалека.
— Благословен Господь, позволивший мне снова тебя увидеть! Я уже считал тебя умершим, — воскликнул он, и в голосе его слышались слезы.— Однако я здесь, мой король, и готов снова вам служить! И я привез анкобу...
— В самом деле? Боюсь, друг мой, что теперь уже слишком поздно, я так устал...
— Слишком поздно никогда не бывает. И вы так прекрасно умеете сражаться! Мы вместе продолжим эту битву.
Это не было предложением, и еще того менее — вопросом, это было утверждением. Тибо вновь почувствовал себя старшим братом, каким он был когда-то для десятилетнего мальчика, оглушенного известием о своей болезни. Оглядевшись вокруг в поисках поддержки, он остановил взгляд на Ариане, отошедшей в сторонку.
— Как вы здесь оказались? — вопрос сам собой сорвался с его губ. — А где Изабелла... я хочу сказать, принцесса, чьей камеристкой вы были? — тотчас поправился он.
— Не упрекай ее ни в чем, — вмешался Бодуэн. — Если кто и заслуживает упреков, то только я один: у меня недостало сил ее отослать, когда она вернулась во дворец. Тебя рядом не было, и никто не мог мне обещать, что когда-нибудь ты вернешься. Она молила, упрашивала... а мне так необходима была хоть капля нежности! И я позволил ей остаться при одном условии: она никогда не увидит меня с открытым лицом. Она живет вместе с Мариеттой и выходит, когда я ее об этом прошу. Я и сейчас попрошу ее об этом.
Он повернул голову к девушке, та с улыбкой наклонилась, поцеловала его руку в перчатке и вышла. Проводив ее глазами, больной вздохнул:
— Ты должен презирать меня, но, видишь ли, когда доходишь до такого состояния, до какого дошел я, удивительно слышать из уст такой красивой девушки, что она меня любит. Моя мать тоже это говорит, но я не люблю мою мать так, как люблю Ариану... Она поет, разговаривает со мной... и болезнь затихает.
— Но — простите меня! — разве не мучительна вам... вашей плоти... эта близость, которой прежде вы так опасались?
— Да, но Господь в великой милости своей угасил во мне желание. Я узнал, что существует другой род любви: когда можешь всю жизнь провести рядом с любимой, глядя на нее и слушая ее голос, и не просить ни о чем, кроме того, чтобы она была рядом. Мне кажется, она чувствует то же самое. То, что ей пришлось однажды ночью вытерпеть в этом дворце, оставило у нее глубокое отвращение к плотским утехам.
— И слава богу! — мягко проговорил Тибо. — Но вы только что упомянули о той ночи, когда она оказалась в такой серьезной опасности, что вы тотчас ее отослали. Этой опасности больше не существует?
— Нет. Моя мать меня в этом заверила. Она снова взяла Ариану под свое покровительство.
— Ваша... мать?
От изумления у Тибо пропал голос, и Гийом Тирский воспользовался этим, чтобы вмешаться в разговор.
— Дай королю немного отдохнуть! — посоветовал он. — Я сам тебе все объясню. В этом дворце, да и во всем Иерусалимском королевстве, многое изменилось... Как, впрочем, и во всем остальном мире, где за это время один за другим умерли французский король Людовик VII, наш друг басилевс Мануил и Папа Александр III.
Это было самое малое, что можно было сказать, Тибо вскоре и сам с печалью увидел, какие разрушения за год его отсутствия произошли в привычной ему картине. Иерусалим был все так же прекрасен, но теперь он напоминал великолепный плод, у которого под кожицей ползают черви, питающиеся его мякотью и тучнеющие до тех пор, пока он не сгниет. Самым ярким символом этого был Гераклий, который вернулся с Собора преисполненный собственной значительности и наконец-то сумел добиться того, о чем давно мечтал: патриаршего престола, освободившегося после смерти Амори Нельского. Несмотря на ожесточенное сопротивление Гийома Тирского, — сопротивление, которого тот ему так никогда и не простит, — Гераклий получил это место без особого труда, поскольку на его стороне выступила мать короля. Конечно, Аньес, несмотря на то, что начала стареть, завела себе нового любовника, но и к Гераклию она сохранила довольно пылкую нежность, и потому взяла на себя труд осаждать бесконечными просьбами Бодуэна, у которого в то время началось жестокое обострение болезни. Она ухаживала за ним с поистине материнской заботой, и король, на время снова ставший несчастным ребенком, которого холит и лелеет нежная мать, дал согласие на совершенно возмутительное избрание, с которым каноники храма Гроба Господня вынуждены были согласиться: с одной стороны, их принуждал к этому приказ короля, с другой — давление при помощи оружия, которое оказывал на них в момент выборов Жослен де Куртене. Не говоря уж о том, что некоторые из них были подкуплены...