– Чего молчишь? – на секунду обернувшись, спросила она.
– Думаю, – честно ответил он.
– Ну-ну, – улыбнулась женщина, и симпатичная ямочка снова прыгнула на ее щеку. – Сейчас будет готово.
Ему очень понравилась эта улыбка; и вообще в кухоньке ему было хорошо; вот только роста благосостояния народа здесь не наблюдалось совсем. Женщина осторожно поставила на стол тарелку и села напротив.
– Ешь.
У нее был теплый голос, и глаза теплые – и, поглядев в них сейчас, человек вдруг понял, что с этой женщиной он хочет пойти в районный отдел ЗАГСа и там связать себя узами брака. И, поняв это, ужасно заволновался.
– Ты что?
– Нет, ничего, – сказал он и покраснел, потому что ложь унижает человека.
– Ты ешь, ешь…
Он послушно взял ложку.
– Дай-ка пиджак! – Женщина ловко вдела нитку в игольное ушко. – Как тебя звать-то? – спросила через минуту.
Человек медленно опустил ложку в щи и задумался.
– Слава… – проговорил он наконец.
– Слава, – повторила женщина, примеряя к нему это имя. – А меня Таня.
Она тремя взмахами пришила пуговицу и, нагнувшись, откусила нитку. Человек украдкой смотрел на нее, и ему было хорошо.
– Ты не переживай особо, – вдруг сказала женщина. – Перемелется – мука будет…
– Да, – ничего не поняв, согласился мужчина и на всякий случай добавил: – Хлеб – наше богатство.
– А? – Таня поглядела на него долгим, тревожным и удивленным взглядом, и от этого взгляда у человека еще круче перехватило дыхание. – Ты чего?
– Я? – переспросил он. В груди его остро заныло какое-то новое чувство. – Я… – Он отложил ложку. Он решился. – Таня. – Голос человека зазвучал ровно и торжественно. – Я хотел сказать вам… – Он сглотнул. – Давайте с вами создадим семью – ячейку общества.
– Ты… Ты что? Ты с ума сошел? – Маленькие бусинки вдруг выбежали из ее глаз. – Издеваешься… За что?
Она резко встала, отошла к окну и отвернулась. Человек растерялся.
– Я не издеваюсь, – проговорил он наконец. – Я абсолютно нормален. Я серьезно.
Женщина вздрогнула, как от удара, взяла с подоконника сигареты и зачиркала спичкой. Человек насторожился. Он понял, что сделал что-то не так. В повисшей тишине потикивали ходики.
– Странный ты какой-то, – затянувшись наконец, сказала она в стекло и оглянулась. – Слушай, ты чего это, все время?..
– Чего я все время? – Человек изо всех сил пытался понять, что происходит.
– Ну, говоришь чего-то. Слова разные.
– Слова?
– Ну да, – Таня внимательно поглядела на него. – Ну, ты не обижайся только. Но ты будто какой-то ненастоящий, правда…
– Почему – ненастоящий? – раздельно, не сводя с женщины пристальных глаз, спросил человек.
Она не ответила – и тогда жернова мыслей заворочались в его лобастой голове.
– Таня, – сказал он, вставая. Слова медленно сходили с крупных губ. – Я сейчас уйду.
– Подожди! – Ее глаза заглядывали снизу, искали ответа. – Ты обиделся? Обиделся, да? Но я не хотела, честное слово… Господи, вечно я ляпну чего-нибудь! – Она жалобно развела руками. – Не уходи, Слава, сейчас картошка будет. Ты же голодный!
Последние слова она сказала уже шепотом.
– Нет, – ответил человек, чувствуя, как снова начинает плыть земля под ногами.
Он тонул в ее зеленых глазах, дымок поднимался от сигареты, зажатой в тонких пальцах. Он хотел сказать на прощание, что Минздрав СССР предупреждает, но почему-то промолчал, а потом, уже на пороге, сказал совсем другое:
– Таня. Вы – мне. Очень нравитесь. Это правда. Но я. Должен идти. Мне надо.
Говорить было трудно. Приходилось самому подбирать слова, и человек очень устал. Он хотел во всем разобраться.
– Заходи, Слава, – тихо ответила женщина. – Я тебя накормлю. – И протянула пиджак.
Что-то встало у человека в горле, мешая говорить. Он, как маленькую, погладил ее по голове огромной ладонью. Синяя струйка потянулась за ним к лифту.
Человек шел через город.
Он не знал адреса, он никогда не был там, куда шел, но что-то властно вело его, какое-то странное чувство толкало в переулки, заставляло переходить кишащие машинами улицы и снова идти. Его пошатывало, синяя струйка стекала по грязным ботинкам, окрашивая лужи на тротуарах, но человек не замечал ее. Он шел, боясь заглядывать в лица.
Он был чужим в этом бойком, свинченном светофорами городе – чужим со своим пиджаком, со своим ростом, со своими хорошими мыслями, заколоченными в восклицательные знаки.