– Сам, – ответил клиент. – И дочку учу. Наступила тишина, прерываемая свистящим дыханием Толика.
– На скрипке надо учить, – посоветовал Карабукин. – На баяне максимум.
– Извините меня, – сказал клиент.
За полчаса грузчики спустили «Оффенбахер» еще на пару пролетов. Они кряхтели, хрипели и обменивались короткими птичьими сигналами типа «на меня», «стой», «ты держишь?» и «назад, блядь, ногу прищемил».
Хозяин инструмента, как мог, мешался под ногами.
Потом Толик объявил, что либо сейчас умрет, либо сейчас будет обед. Грузчики пили кефир, вдумчиво заедая его белой булкой. Глаза у них были отрешенные. Клиент, стараясь не раздражать, пережидал за «Оффенбахером».
– Толян, – спросил наконец Карабукин. – Вот тебе сейчас чего хочется?
– Бабу, – сказал Толян.
– Хер тебе на рыло, – доброжелательно сообщил Карабукин. – А тебе?
– Мне? – Клиент слабо махнул рукой, подчеркивая ничтожность своих притязаний. – Мне бы – переехать поскорее… Я не в том смысле, что вы медленно! – торопливо добавил он.
– А в каком? – спросил Карабукин.
– В смысле: много работы.
– Это вот?.. – Карабукин пошевелил в воздухе растопыренной пятерней.
– Да, – стыдясь себя, сказал клиент.
– А бабы, значит, тебе не надо? – уточнил Карабукин.
– Ну почему? – Клиент покраснел. – Этот аспект… – И замолк, сконфуженный.
Они помолчали.
– А вам, – спросил клиент из вежливости, – чего хочется?
– Мне, – сказал Карабукин, – хочется сбросить твою бандуру вниз.
– Зачем? – поразился клиент.
– Послушать, как ебанется, – ответил Карабукин. Клиент пошел пятнами. – Ладно, ни бэ! – успокоил Карабукин. – Я пошутил.
Толик заржал сквозь булку.
– Что вы нашли смешного? – спросил клиент.
– А вот это… – охотно ответил Толик и двумя руками изобразил падение «Оффенбахера» в лестничный пролет. И опять от души захохотал.
– Это не смешно, – сказал клиент.
– Ладно, – откликнулся незлобивый Толик. – Давай лучше изобрази чего-нибудь. Чем зря стоять.
Клиент, в раннем детстве раз и навсегда ударенный своей виной перед всеми, кто не выучился играть на музыкальных инструментах, вздохнул и открыл крышку. «Оффенбахер» ощерился на лестничную клетку желтыми от старости зубами.
Размяв руки, очкарик быстро пробежал правой хроматическую гамму.
– Во! – сказал восхищенный Толик. – Цирк! Клиент опустился полноватым задом на подоконник, нащупал ногой педаль и осторожно погрузился в первый аккорд. Глаза его тут же затянуло поволокой, пальцы забродили вдоль клавиатуры.
– Ну-ка, стой, – приказал Карабукин.
– А? – Клиент открыл глаза.
– Это – что такое?
– Дебюсси, – доложил клиент.
– Ты это брось, – неприязненно сказал Карабукин.
– То есть? – не понял клиент. Карабукин задумчиво пожевал губами.
– Ты вот что… Ты – «Лунную сонату» можешь? Очкарик честно кивнул.
– Вот и давай, – сказал Карабукин. – Без этих ваших…
– Что значит «ваших»? – насторожился клиент.
– «Лунную сонату», – отрезал Карабукин и для ясности снова пошевелил в воздухе растопыренными пальцами. – Добром прошу.
– Хорошо, – вздохнул пианист. – Вам – первую часть?
– Да уж не вторую, – сказал Карабукин.
На звуки «Лунной» откуда-то вышла старуха, похожая на некормленное привидение. Она прошаркала к «Оффенбахеру», положила на крышку сморщенное, средних размеров яблоко, бережно перекрестила игравшего, поклонилась в пояс грузчикам и ушла восвояси.
– Вот! – нравоучительно сказал Толику Карабукин, когда соната иссякла. – Бетховен! Глухой, между прочим, был на всю голову! А у тебя, мудилы, уши, как у слона, а что толку?
– Сам ты слон, – ничуть не обидевшись, ответил Толик – и, стуча несчастным «Оффенбахером» по стенами и перилам, они поволокли его дальше. Клиент морщился от каждого удара, прижимая заработанное яблоко к пухлой груди.
– Бетховен… – сипел Толик, размазанный лицом по инструменту. – Бетховен бы умер тут. Глухой… Да он бы ослеп!
На очередной площадке они рухнули на пол. Из легких вырывались нестройные хрипы. Клиент, стоя в отдалении, опасливо заглядывал в глаза трудящимся. Ничего хорошего как для художественной интеллигенции вообще, так и, в особенности, для пианистов в этих глазах видно не было.
Клиент же, напротив, любил простой народ. Любил по глубокому нравственному убеждению, легко переходившему в первобытный ужас. В отчаянном расчете на взаимность он любил всех этих грузчиков, сантехников, шоферов, продавщиц… Гармония труда и искусства грезилась ему всякий раз, когда рабочие и колхозники родной страны при случайных встречах с прекрасным не били его за бессмысленную беглость пальцев, а, искренне удивляясь, давали немного денег на жизнь.