Выбрать главу

И в этот момент все стены рухнули. Все обиды, непонимание, усталость – все это оказалось хлипкими декорациями перед простой и страшной правдой: они нужны друг другу. Отчаянно, иррационально, вопреки всему.

Она не помнила, кто сделал первый шаг. Кажется, это было одновременно. Его губы нашли ее губы, и это был не поцелуй примирения. Это было падение. Стремительное, безрассудное, с полной отдачей. В этом поцелуе была вся накопленная боль, весь страх, вся ярость и вся неизбывная, дикая нежность, которую они копили, боялись выпустить наружу.

Он срывал с нее запачканную маслом куртку, она запускала пальцы в его волосы, притягивая его ближе. Они двигались по квартире, спотыкаясь, не размыкая губ, сбрасывая одежду, которая вдруг стала невыносимой преградой. Никакой нежности, никаких ласк. Это был штурм. Отчаянная попытка доказать друг другу и самим себе, что они живы. Что они здесь. Что несмотря на все стены, они могут быть вместе.

Он прижал ее к холодному стеклу панорамного окна, за которым плыл ночной, равнодушный Питер. Его губы жгли ее шею, плечо. Его руки, сильные и точные, держали ее так крепко, что было больно, и это было прекрасно. Это была якорь в бушующем море их чувств. В ее ответных прикосновениях была вся ее ярость, вся ее сила, но теперь направленная не на разрушение, а на обладание. На заявление прав.

Он поднял ее на руки – легко, как перышко, – и понес в спальню. Они упали на простыни, сплетаясь в единый клубок отчаяния и страсти. Не было слов. Были только звуки – прерывистое дыхание, сдавленные стоны, шепот имен, похожий на молитву. В его глазах, так близко, она увидела наконец то, что так жаждала увидеть, – полную потерю контроля. Голубой лед растаял, обнажив пламя, такое же дикое и неукротимое, как ее собственное.

В этот момент не было гонщицы и футболиста. Не было споров и непонимания. Были только он и она. Две одинокие звезды, столкнувшиеся на скорости и нашедшие в этом столкновении не разрушение, а странное, болезненное, необходимое слияние.

Позже, когда буря утихла, они лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как бьются их сердца, постепенно сходя на один ритм. Темнота комнаты была уютной и безопасной. Он обнимал ее сзади, его губы касались ее плеча.

«Я не хочу терять тебя, – прошептал он в темноту. – Никогда».

«И я не хочу, – ответила она, и это была правда. Страшная, неудобная, но правда. – Но я не знаю, как нам быть. Мы ломаем друг друга».

«Значит, будем ломаться вместе, – сказал он, и его голос обрел прежнюю, стальную твердость, но теперь она была направлена не против нее, а за них. – А потом – собираться заново. Я не знаю, как это сделать. Но я научусь. Я буду учиться. Для тебя».

Аглая закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Это были слезы облегчения. И страха. Потому что она поняла: они прошли лишь первую шикану. Самую простую. Впереди были еще более крутые виражи. И она больше не была уверена, что у нее хватит сил не вылететь с трассы. Но теперь, чувствуя его тепло за спиной, его руку на своем животе, она знала – по крайней мере, она не будет мчаться в одиночку.

Они заснули так, не найдя ответов. Но найдя то, что было важнее любых ответов – хрупкую, выстраданную точку соприкосновения в самом центре шторма. Последний островок спокойствия перед тем, как в их жизнь ворвется нечто, что навсегда изменит правила гонки.

Глава 4. Незапланированная смена траектории

Тот вечер у стеклянного окна стал переломным. Не примирительным — слишком много боли и непонимания всплыло на поверхность. Но честным. После него они перестали притворяться. Перестали делать вид, что их миры могут бесконечно скользить друг мимо друга, не сталкиваясь. Столкновение произошло. Они увидели обломки. И решили, что будут разбирать их вместе.

Было своего рода перемирие, основанное не на счастливом забвении, а на усталости от войны. Они начали договариваться. Не о мелочах вроде совместного расписания, а о главном — о границах и условиях выживания их странного союза.

Он перестал уходить от вопросов о ней в интервью. На следующей пресс-конференции, когда журналистка снова коварно спросила: «Слав, как ваши отношения с гонщицей Дорониной влияют на игру?», он не стал усмехаться. Он посмотрел прямо в камеру, его голубые глаза стали холодными и твердыми, как сталь. «Аглая — выдающийся спортсмен. Ее целеустремленность и бесстрашие заслуживают уважения. Наши отношения — это наше личное дело. Они учат меня смотреть на мир шире, и я благодарен за это. Следующий вопрос о матче с ЦСКА, пожалуйста».

Это было не признание. Это была декларация. Заявление о том, что она — не секрет, не «обмен опытом», а значимая часть его жизни, которую он не намерен скрывать. Аглая, смотревшая трансляцию в гараже с бутербродом в руках, выронила его. По ее щекам потекли слезы, которые она тут же смахнула, чтобы не видел Алексей.