Она, в свою очередь, перестала требовать от него «безумств». Признала его право на тишину, на восстановление, на его священные ритуалы перед матчем. Она даже начала их уважать. Увидела в них не чудачество, а ту же концентрацию, которую искала сама, настраиваясь на заезд.
Но напряжение никуда не делось. Оно ушло внутрь, стало фоновым гулом их жизни. Постоянное чувство, что ты идешь по канату над пропастью, и малейшее неверное движение — падение. Эта тревога стала их новой нормальностью.
Аглая стала чаще просыпаться по ночам. Не от кошмаров. От непонятной, сосущей тоски под ложечкой, от чувства, будто она забыла что-то очень важное. Она списывала это на стресс, на сезон, на сложные отношения с отцом, который, кажется, смирился с ее связью с футболистом, но делал это с видом человека, хоронящего свои надежды.
Однажды утром, готовясь к тестовым заездам на новой трассе под Выборгом, ее накрыло. Запах жареного масла из кухни общежития, где они жили с командой, вдруг вызвал приступ тошноты. Она едва успела добежать до уборной. Стоя на холодном кафельном полу, опершись лбом о стенку кабинки, она пыталась отдышаться. В голове пронеслось: «Пищевое отравление. Или нервное». Но какая-то часть мозга, тихая и леденяще-спокойная, уже знала правду. Она считала дни. Потом еще раз. Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту.
Она не стала покупать тесты здесь, на базе. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Дождалась возвращения в Петербург. Пошла в аптеку на другом конце города, в безликом спальном районе. Купила сразу три разных. Как будто их количество могло изменить результат.
В своей квартире, в ванной, которая пахла ее шампунем и старыми трубами, она наблюдала за тем, как на всех трех пластиковых полосках, одна за другой, проявляются две жирные, неумолимые черты. Положительный. Положительный. Положительный.
Звук вырвался из ее горла сам — не крик, не стон, а короткий, хриплый выдох, как у раненого зверя. Она опустилась на пол, прижав спину к холодному радиатору. В руках три доказательства катастрофы. Мир сузился до размеров этой комнатки с потрескавшейся плиткой. Все ее планы, амбиции, вся ее выстроенная с таким трудом жизнь — карьера, борьба с отцом, даже эти хрупкие, только-только наладившиеся отношения с Вячеславом — все это рассыпалось в прах, сметенное одним фактом.
Ребенок.
Она положила руки на еще плоский, твердый живот. Там ничего не чувствовалось. Ни шевеления, ни тепла. Только ледяной ужас, который сковывал все тело. Она представляла себе, как ее тело меняется, разбухает, становится неуклюжим, чужим. Как придется на месяцы, а может, и навсегда, попрощаться с гоночным комбинезоном, с треком, с ощущением слияния с машиной. Ее место — не в кокпите, а на детской площадке, на кухне. Место, которое для нее всегда было синонимом поражения, капитуляции перед ожиданиями мира.
«Нет, — прошептала она в тишину. — Нет, нет, нет».
Слез не было. Была только паника, чистая и животная. Она схватила телефон, чтобы позвонить ему. Чтобы кричать, чтобы требовать, чтобы спросить «что делать?». Но палец замер над его именем. Она представила его лицо. Спокойное. Рассудительное. Возможно, даже… счастливое? Нет. Она не могла вынести этого. Не могла вынести, если он обрадуется. Это будет означать, что он — на другой стороне баррикады. Что он не поймет.
Она выключила телефон, заперлась в квартире и два дня не выходила. Не отвечала на звонки отца, тренера, механиков. Просто сидела у окна, смотрела на серое небо и пыталась представить хоть один сценарий, где все не рушится. Не получалось.
На третий день в дверь постучали. Не звонок — настойчивый, тяжелый стук. Она знала, кто это. Подошла, не открывая.
«Аглая. Открой. Я знаю, что ты там».
Его голос был ровным, но в нем слышалась сталь.
«Уходи, Слав».
«Нет. Открывай, или я вышибу дверь. Клянусь».
Она медленно повернула ключ. Он стоял на площадке, в тренировочном костюме, без куртки. Лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени.
«Три дня. Ты не берешь трубку. Твой отец в ярости, тренер грозится отстранить тебя от гонок. Что происходит?»
Она молча отступила назад. Он вошел, оглядел захламленную квартиру, пустые пачки от пельменей на столе, ее саму — в мятом халате, с спутанными волосами.
«Аглая?» — его голос смягчился, в нем появилась тревога.
Она не выдержала. Не сказала ни слова. Просто подошла к кухонному столу, взяла три теста, лежавшие там, как обвинительные доказательства, и протянула ему.