Отец смотрел на него, потом на дочь, и в его глазах бушевала буря: гнев, разочарование, стыд, растерянность. «Ответственность? — прошипел он. — Ты, мальчишка, который гоняет мяч? Ты знаешь, что ты только что сделал? Ты похоронил ее карьеру!»
«Я не позволю этого, — голос Вячеслава был тихим, но в нем звучала такая мощь, что даже Игорь Викторович смолк. — Ее карьера приостановится. Но не закончится. Я сделаю все, чтобы она вернулась. А пока я буду обеспечивать ее. И ребенка».
«Денег? Деньгами ты все исправишь?» — старик горько усмехнулся.
«Нет. Но любовью, поддержкой и действиями — попытаюсь».
Аглая слушала этот разговор и понимала, что Вячеслав воюет не только за нее, но и против всего мира, который видел в ней только гонщика, только продолжение своих амбиций. Впервые в жизни кто-то сражался за нее как за человека. Не за пилота.
Отец долго молчал, потом махнул рукой, отвернулся к своему столу. «Делай что хочешь. Ты всегда хотела все по-своему. Вот и получи. Только не приходи потом плакаться».
Это было отречение. И оно ранило. Но рядом стоял Вячеслав, державший ее руку, и его присутствие делало эту рану терпимой.
Дальше все пошло, как по накатанной, страшной колее. Сплетни в прессе достигли невероятного накала. «СЕНСАЦИЯ: ПРИНЦ И ФУРИЯ ЖДУТ РЕБЕНКА!» Аглая перестала читать газеты. Вячеслав, напротив, дал одно большое интервью, где коротко и ясно заявил, что это их общая радость и он просит уважать их частную жизнь. Его авторитет и чистая игра на поле заставили бульварные издания слегка поумерить пыл.
Аглая ушла из команды в декретный отпуск. Отец формально остался ее инженером, но их отношения превратились в ледяное перемирие. Она переехала к Вячеславу. Его квартира постепенно менялась. Появились каталоги с детской мебелью, книги о беременности, которые он штудировал с тем же усердием, что и тактические схемы.
Он водил ее на все УЗИ. Помнил даты лучше нее. Однажды, когда на экране уже было видно не пятнышко, а маленького человечка, врач сказала: «Все в порядке, развивается хорошо». А Вячеслав, не отрывая взгляда от экрана, тихо сказал: «Смотри, Лая, ножкой толкается. Как будто… пас отдает».
Аглая посмотрела на него и впервые за все время не увидела в его глазах страха или напряжения. Только нежность. Бесконечную, глупую, счастливую нежность. И что-то в ее душе, закованное в лед страха, дрогнуло. Не растаяло. Но дало трещину.
По ночам, когда ее мучил токсикоз или просто бессонница, он сидел с ней, держал за руку, рассказывал смешные истории из своей спортивной карьеры или просто молча гладил ее по спине. Он стал ее каменной стеной, ее тихой гаванью в шторме. И Аглая, всегда такая независимая и яростная, начала понемногу сдаваться. Начинала позволять себе быть слабой. Потому что он не использовал эту слабость. Он просто был рядом.
Она еще боялась. Боялась родов, боялась материнства, боялась, что никогда не вернется за руль. Но теперь этот страх был не одиноким. Он был разделен на двоих. И от этого становилось легче.
Однажды вечером, они лежали на диване, его рука лежала на ее уже слегка округлившемся животе.
«Мы еще не выбрали имя», — сказал он.
«Если мальчик… Мирон», — неожиданно для себя сказала Аглая. Она сама не знала, откуда взялось это имя. Оно просто пришло.
«Мирон, — повторил он, пробуя на вкус. — «Мир» и «ласковый»… Да. Это хорошо. Ему понадобится и то, и другое. С такими-то родителями».
Она усмехнулась. Впервые за долгое время — искренне. «А если девочка?»
«Тогда выбирать будешь ты. У тебя вкус лучше».
«Лжец, — она ткнула его в бок. — Но спасибо».
Они лежали в тишине, и Аглая думала, что, возможно, это и есть та самая «прямая» — короткий, спокойный отрезок пути между двумя сложнейшими шиканами. Прямая, на которой можно перевести дух, собраться с силами. И, может быть, даже помечтать о том, что будет после финиша. О том, что они пересекут его не просто целыми, а — вместе.
Она еще не знала, что эта прямая — последняя. Что впереди их ждет не просто шикана, а обрыв. Что их гонка уже на финальном круге.
Глава 5. Год на пределе
Боль была не такой, как она себе представляла. Она была не огненной, не режущей. Она была вселенской. Огромный, тупой, каменный пресс, который сжимал ее тело изнутри, вытесняя из легких воздух, из головы — мысли. Между схватками оставалось лишь несколько секунд на то, чтобы вспомнить, кто она и где. Потом новый вал накрывал с головой, и оставалось только одно животное, сосредоточенное на выживании существо.
Родзал частной клиники был больше похож на номер дорогого отеля: пастельные тона, приглушенный свет, тихая музыка. Но для Аглаи это был полигон. И она проигрывала.