Выбрать главу

«Дыши, Аглая, дыши, как мы учились, — голос Вячеслава доносился сквозь туман боли. Он сидел слева, держа ее руку в своей. Его ладонь была потной и горячей. — Вдох… и медленный выдох…»

«Заткнись!» — выдохнула она на пике схватки, впиваясь ногтями ему в кожу. Она ненавидела эти заученные фразы. Ненавидела его спокойное, сосредоточенное лицо. Ненавидела себя за эту беспомощность. «Это… все… твоя… вина!»

Он не огрызнулся. Только стиснул зубы, принимая ее хватку и слова. Его другая рука легла ей на лоб, отстраняя мокрые волосы. «Моя. Вся моя вина. Дыши, солнце. Вот так».

Акушерка, женщина лет пятидесяти с руками, внушающими безграничное доверие, проверяла раскрытие. «Хорошо, Аглая, очень хорошо. Уже восемь сантиметров. Еще чуть-чуть».

«Я не могу! — застонала Аглая, откидываясь на подушку. Слезы, которые она клялась не проливать, текли по вискам и капали на простыню. — Я не могу, понимаешь? Выньте его оттуда! Сделайте что-нибудь!»

«Никто не может вынуть его, кроме тебя, — сказала акушерка спокойно. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Позволь своему телу работать. Не мешай ему».

«Мое тело… мое тело меня не слушает! Оно сошло с ума!»

Вячеслав наклонился, чтобы его лицо оказалось прямо перед ее глазами. Его голубые глаза, обычно такие ясные, были затуманены болью за нее. Но в них не было паники. Была та самая стальная решимость, с которой он вел команду в атаку на последних минутах матча.

«Аглая. Слушай меня. Сейчас самая важная шикана в твоей жизни. Понимаешь? Самый сложный участок трассы. Ты входишь в него на полной скорости, и назад дороги нет. Можно только пройти».

Она смотрела на него, пытаясь сфокусироваться. Его слова пробивались сквозь боль, находя отклик в той части ее мозга, которая отвечала за гонки.

«Шикана…» — прошептала она.

«Да. Глаза на трассу. На меня. Доверься машине. Доверься своему телу. Оно знает, что делать. А я… я твой штурман. Я буду говорить, куда поворачивать. Договорились?»

Она кивнула, судорожно сглотнув. Новая схватка уже подкатывала, но теперь у нее был образ. Не просто боль. А вираж. Сложный, опасный, но проходимый. Она зажмурилась, собрала остатки сил.

«Вот она… входит… — скрипнула она. — Говори!»

«Притормаживай дыханием, — его голос стал четким, командным. — Сбрасывай газ. Вдох-выдох, вдох-выдох… Держи руль ровно… Вот… вот… и теперь добавляй! Давай газу! Толкай!»

«А-а-а-а!» — ее крик слился с его командой. Она не просто тужилась. Она «добавляла газу», выжимая из себя все, что осталось. Это работало. Боль становилась не врагом, а топливом.

«Идеально! — крикнула акушерка. — Отлично, Аглая! Голова показалась! Видишь, Слав? Волосики темные!»

Вячеслав обернулся, и его лицо исказила гримаса — восторга, ужаса, немыслимой любви. «Ты… ты видишь? Лая, ты делаешь это!»

Она не видела. Она только чувствовала невероятное, распирающее давление. «Не… могу… больше…»

«МОЖЕШЬ! — рявкнул он так, как никогда не кричал на нее. — ПОСЛЕДНИЙ ПОВОРОТ! ВСЮ СИЛУ, КОТОРАЯ ЕСТЬ! ДАВАЙ!»

Ее крик на этот раз был не стоном, а рыком. Рыком ярости, отчаяния и предельной сосредоточенности. И в следующее мгновение давление исчезло. Наступила оглушительная, невозможная пустота. И тишина.

Потом тишину разорвал новый звук. Слабый, недовольный, хриплый плач.

Аглая упала на подушку, выжатая как лимон. Все тело дрожало мелкой дрожью. Она не могла пошевелиться. Только слышала суету вокруг, голоса акушерки и врача, бормотавшие что-то об обрезании пуповины, об оценке по Апгар.

И потом Вячеслав. Его голос, который вдруг стал совсем другим. Сорванным, влажным, дрожащим.

«Лая… Лая, посмотри».

Он стоял рядом, и на его больших, сильных руках лежало… Нечто. Завернутое в пеленку, лилово-синее, мокрое, с прилипшими к голове темными волосиками. Маленькое личико было сморщено в гримасе негодования, крошечный ротик открыт в немом крике.

Аглая смотрела. И ничего не чувствовала. Только пустоту и ледяное отдаление. Вот он. Тот, кто перевернул ее жизнь. Кто причинил такую боль. Чужой.

«Возьми его», — прошептал Вячеслав, и в его глазах стояли слезы. Настоящие, не сдерживаемые.

Она медленно, будто против своей воли, подняла тяжелые руки. Он осторожно переложил сверток к ней на грудь. Вес был ничтожным, но он давил на нее с силой гири. Ребенок зашевелился, его крик стал тише. Он уткнулся сморщенным щечкой в ее кожу, искал.

Акушерка помогла приложить его к груди. Острое, непривычное ощущение заставило Аглаю вздрогнуть. Она смотрела на эту маленькую, беспомощную головку, и внутри что-то дрогнуло. Не любовь. Нежность. Что-то другое. Древний, животный инстинкт. Ответственность.

«Мирон, — прошептал Вячеслав, опускаясь на колени у кровати, чтобы быть на одном уровне с ними. Он прикоснулся одним пальцем к крошечной, сжатой в кулак ручке. — Мирон. Сын».