Выбрать главу

Он был удивительным отцом. Терпеливым, нежным, вовлеченным. Он не боялся сменить подгузник, искупать, держать на руках часами. Аглая наблюдала за ними иногда украдкой, из дверного проема, и чувствовала странную смесь – благодарность и жгучую зависть. Ей казалось, что у него получается лучше. Что связь между ними – отцом и сыном – какая-то более чистая, беспроблемная. А ее собственная любовь к Мирону была какой-то испорченной, смешанной с обидой, усталостью и страхом, что она все делает не так.

Однажды ночью, когда Мирон в третий раз за два часа поднял крик, а Вячеслав крепко спал после тяжелого выездного матча, у Аглаи случилась истерика. Она сидела на полу в детской, рядом с орущей кроваткой, трясясь от беззвучных рыданий. Она била кулаком по своему бедру, по мягкому, ненавистному животу, шепча сквозь слезы: «Заткнись, просто заткнись, я не могу, я не могу больше…»

И тогда в дверях появился он. Не спал. Стоял, прислонившись к косяку, с лицом, изможденным горем и пониманием.
«Уйди, – прошипела она. – Не смотри на меня».
«Я не уйду,» – тихо сказал он. Вошел, поднял Мирона из кроватки. Ребенок, почувствовав твердые, уверенные руки, слегка притих. Вячеслав начал неторопливо ходить по комнате, покачивая его.
«Я тоже ненавидел его иногда,» – неожиданно сказал он в тишину, прерываемую лишь всхлипами Мирона.
Аглая резко подняла голову. «Что?»
«В первую неделю. Когда ты спала, а он орал у меня на руках, и я не мог ничего сделать. Я ненавидел его. За то, что он мучает тебя. За то, что он изменил все. За то, что я чувствовал себя беспомощным. И потом ненавидел себя за эту ненависть.»

Он говорил спокойно, без упрека. Просто констатация факта. И в его словах Аглая услышала спасение. Она не была монстром. Она была просто… человеком. Сломленным, уставшим, загнанным в угол.

«Как… как ты перестал?» – спросила она, вытирая лицо.
«Я не перестал. Просто… полюбил сильнее, чем возненавидел. Это пришло не сразу. Помнишь, в прошлую субботу? Он впервые осознанно ухватился за мой палец и не отпускал. И посмотрел мне в глаза. Не сквозь меня, а прямо в глаза. И я понял – он здесь. Он борется тоже. Ему тоже страшно и непонятно в этом мире. И мы – его единственная команда.»

Он подошел, присел рядом с ней на пол, не прекращая укачивать затихающего Мирона. «Ты – лучшая мать на свете для него. Потому что ты – его мать. А он – твой сын. И вы оба учитесь. Дай себе время. Дай нам время.»

Аглая прижалась лбом к его плечу. Впервые за многие недели она позволила себе быть слабой, не осуждая себя за это.

Постепенно, очень медленно, лед стал таять. Она начала не просто ухаживать за Мироном, а наблюдать за ним. За тем, как он хмурится во сне, точь-в-точь как Вячеслав, обдумывая тактику. Как он с невероятным упрямством пытается перевернуться, и в этом упрямстве была ее собственная ярость. Она обнаружила, что может успокоить его, когда никто другой не мог, просто прижав к себе и нашептывая бессмысленные слова о моторах и поворотах. Он затихал, слушая низкий гул ее голоса.

А Вячеслав в это время выходил на новый уровень в своей карьере. Его вызывали в сборную. Теперь он был не просто звездой «Невы», а надеждой страны. Давление росло в геометрической прогрессии. Он возвращался домой все более замкнутым, с темными кругами под глазами. Но для них двоих – для Аглаи и Мирона – он находил силы улыбаться. Находил силы, чтобы забрать у нее ребенка, сказать: «Иди, прими душ, поспи час. Я справлюсь.»

Однажды, когда Мирону было около пяти месяцев, Аглая застала его в гостиной. Он сидел на полу, прислонившись к дивану, с Мироном, лежащим у него на вытянутых ногах. Вячеслав держал перед ним маленький мягкий мячик, перемещал его из стороны в сторону. Мальчик с серьезным видом следил за мячом глазами, а потом неловко шлепнул по нему ладошкой.

«Вот так, командир, – бормотал Вячеслав, и в его голосе была такая нежность, что у Аглаи перехватило дыхание. – Глаза на мяч. Чувствуй его. Вот… и легкий толчок. Не сила важна, а точность. Папе передай, хорошо?»

Аглая отвернулась, чтобы они не видели ее слез. Это были слезы не боли, а какой-то щемящей, горькой радости. Она видела будущее. Видела, как этот большой, сильный мужчина будет учить их сына всему, что умеет. Как будет передавать ему свою тихую страсть, свою дисциплину, свою любовь к игре. И в этот момент она наконец, по-настоящему, полюбила Мирона. Не как долг. Не как продолжение себя или его. А как отдельное, драгоценное существо, в котором сплелись их лучшие и самые сложные черты.