Выбрать главу

Аглая замерла. Первое осознанное слово. И оно было о нем.
Она прижала сына к себе, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. «Да, папа. Он скоро вернется.»

Тишина, наступившая после его отъезда, была громкой. Квартира казалась огромной и пустой. Мирон был необычно спокоен, как будто чувствовал отсутствие второго сердца, бившегося в такт их маленькому миру.

Он позвонил вечером. Голос был бодрым, слышно было, как на заднем плане смеются ребята. «Доехали отлично. Здесь красота. Мирон как?»
«Сказал «папа». Сегодня утром, когда ты уезжал.»
В трубке наступила тишина. Потом он прошептал, сдавленно: «Повтори.»

Она поднесла телефон к Мирону, который возился на полу с кубиками. «Мирон, скажи: па-па.»
Мальчик что-то пробормотал, но четкого слова не вышло.
«Все равно, я услышал, – сказал Вячеслав, и голос его дрогнул. – Скажи ему… скажи ему, что я очень скоро вернусь. И мы отметим его год. Как договаривались.»

Они поговорили еще несколько минут. Он рассказал, как молодой игрок из академии, Кирилл, робеет на тренировках, и он взял его под опеку. «Глаза горят, а уверенности нет. Надо поддержать.»

Она слушала, и ее сердце наполнялось тихой гордостью и тоской. Таким она его любила. Не «принцем», а вот этим – наставником, лидером, большим, добрым мальчишкой, который верил в команду.

«Лая, – сказал он перед самым концом разговора. – Когда вернусь, нам нужно серьезно поговорить. О твоих гонках. Я видел, как ты смотришь на «Ласточку». Мы найдем способ. Няню, график… что угодно. Ты не должна себя хоронить. Обещаю.»

Она не могла вымолвить ни слова, только кивала, забыв, что он не видит.
«Я тебя люблю. Целую нашего командира.»
«И я тебя. Возвращайся,» – выдохнула она.

На следующее утро погода испортилась. Мокрый снег, гололед. Аглая с тревогой смотрела в окно, но потом отогнала дурные мысли. Мирон был необычно весел, ползал по квартире, с упорством пытаясь встать на ноги без опоры. Она снимала его на видео, чтобы отправить Вячеславу. Смеялась, когда он падал на мягкую попу и сам удивленно заливался смехом.

Они собирались на прогулку, когда в дверь позвонили. Не обычный звонок, а долгий, настойчивый гудок. Сердце Аглаи упало. Она подошла к двери, не открывая. «Кто?»
«Аглая Игоревна? Откройте, пожалуйста. Мы из ГИБДД.»

Мир сузился до точки. Она механически открыла дверь. На пороге стояли двое в форме. За их спинами – бледная, заплаканная подруга
«Госпожа Доронина… – начал старший, и его голос был страшно официальным и мягким одновременно. – Произошло серьезное ДТП на трассе «Кола»… Автобус с футболистами…»

Она не слышала остального. Видела только, как губы шевелятся, и как Марина, закрыв лицо руками, опускается на пол в прихожей. В ушах стоял высокий, пронзительный звон. Она обернулась, посмотрела вглубь квартиры. Мирон, услышав чужие голоса, подполз к краю ковра в гостиной и смотрел на нее большими, вопрошающими голубыми глазами. Такими точными, такими живыми.

«Ма-ма?» – негромко позвал он.

И в этот момент все рухнуло. Не с грохотом, а с тихим, ледяным треском. Стена, защищавшая ее от реальности, рассыпалась в прах. Она не закричала. Не упала в обморок. Она просто очень медленно съехала по косяку двери на пол, уставившись в одну точку на паркете.

Ее разум, отточенный в экстремальных ситуациях на треке, молниеносно просчитал варианты и не нашел ни одного. Не было плана на этот случай. Не было тактики. Была только черная, бездонная пустота, поглощающая все: прошлое, настоящее, будущее. И в центре этой пустоты – два голубых луча, смотревших на нее из-за края ковра. Все, что осталось. Все, что он оставил.

Она не знала тогда, что это только начало. Что боль еще даже не подступила. Что впереди – годы тишины, в которой эхо его голоса будет звучать громче любого крика. Но пока что она просто сидела на холодном полу прихожей, не в силах пошевелиться, в то время как мир вокруг рушился, и единственной твердой точкой во вселенной были глаза ее сына. Его глаза.

Глава 6. Прощание с призраком

Похороны были спектаклем, в котором она не могла отказаться от главной роли.

Весь город, казалось, пришел прощаться со своим Принцем. Улицы, ведущие к «Петровскому», были запружены людьми. Не фанатами с флагами — тихими, сдавленными толпами, в которых плакали старики, женщины и суровые, небритые мужчины, сжимавшие в руках фотографии Вячеслава из газет. Цветов было столько, что они покрыли брусчатку перед стадионом живым, благоухающим ковром, по которому скрипели колеса катафалка.