Аглаю везли в отдельной машине, за черными стеклами. Рядом с ней сидела Марина, сжимавшая ее ледяную руку. На заднем сиденье — отец с Мироном на руках. Ребенок был непривычно тих, укутанный в темный плед, его большие глаза смотрели на мать, не отрываясь.
Ей казалось, что она наблюдает за всем со стороны. Словно ее настоящее «я» зависло под потолком автомобиля и видит эту бледную, застывшую женщину в черном, с идеально уложенными волосами, которую кто-то нарядил для важного и ужасного представления.
Ей не позволили увидеть тело.
Это была первая, самая жестокая деталь. Марина, запинаясь и глотая слезы, объяснила на второй день после той страшной новости: «Он… он был в передней части автобуса. Удар пришелся… Там было… Ты не должна, Аглая. Поверь мне, ты не должна этого видеть. Он бы не хотел.»
«А я хочу! — кричала она тогда, в первый и последний раз позволив себе истерику. — Я должна убедиться! Это может быть ошибка!»
Но ошибки не было. Были показания выживших. Особенно того самого мальчишки из академии, Кирилла, которого Вячеслав прикрыл собой. Парень, с переломанными ребрами и сотрясением, рыдал на больничной койке, повторяя в камеру: «Он толкнул меня в проход… накрыл… сказал «не двигайся»… а потом…»
Поэтому гроб был закрытым. Массивным, из темного полированного дерева, утопающим в белых лилиях и алых гвоздиках — цветах «Невы-Петрограда». Он стоял в центре поля, на той самой точке центрального круга, которую Вячеслав когда-то назвал своим любимым местом. Миллионы глаз с трибун и экранов по всей стране смотрели на этот ящик. И только Аглая смотрела сквозь него, пытаясь разглядеть внутри тень, ошибку, чудо.
Это не он, — настойчиво шептал какой-то голос в глубине ее сознания. Он не мог так просто. Он обещал вернуться. Он хотел поговорить о моих гонках. Он не оставил бы нас.
Ее разум, отточенный для мгновенных решений на скорости, теперь работал в режиме навязчивой петли. Он строил безумные теории. Подмена тела. Секретная миссия. Он выжил, но потерял память и лежит где-то в больнице под чужим именем. Может, он просто… устал от всего и сбежал, инсценировав смерть? Эта мысль, самая чудовищная, приносила почти облегчение. Потому что если он сбежал — значит, он жив.
Звуки траурного митинга доносились до нее как из-под воды. Речи мэра, президента федерации футбола, капитана команды. Они говорили о «национальной трагедии», о «невосполнимой утрате», о «герое, отдавшем жизнь за товарища». Каждое слово било по натянутой струне внутри нее. Они хоронили легенду, символ, героя. А она хоронила… кого? Мужчину, который недосыпал из-за детских колик. Который мог просидеть полчаса, пытаясь застегнуть капризный замок на комбинезоне Мирона. Который пах кофе и мятной жевательной резинкой. Который целовал ее в шею, когда она мыла посуду.
Они не знали его. Никто не знал.
Когда настала ее очередь подойти к гробу для последнего прощания, ноги отказались ее нести. Марина и отец взяли ее под руки. Шаги гулко отдавались по специальному настилу, проложенному по газону. Тишина на стадионе стала абсолютной, давящей.
Она остановилась у гроба. Положила ладонь на холодный, отполированный до зеркального блеска бок. Дерево было совершенно гладким, ни одной щели, ни одного сучка. Нельзя было приоткрыть, заглянуть. Нельзя было коснуться его руки, его лица. Эта гладкая, непроницаемая поверхность была самой страшной пыткой.
«Слав…» — прошептала она, прижав лоб к дереву. Шепот подхватили микрофоны, и он прозвучал над стадионом жалобным эхом. «Это не правда. Скажи, что это не правда.»
Изнутри, конечно, не последовало ответа. Только глухая, абсолютная тишина. Тишина неживого. Она ждала стука. Шороха. Любого знака. Но знака не было.
За ее спиной тихо захныкал Мирон. Звук, реальный и живой, вернул ее на землю. Она обернулась. Отец держал его так, что мальчик смотрел прямо на гроб. Его маленькое личико было серьезным и озадаченным, будто он пытался понять, куда делся большой теплый человек, который качал его на руках и называл «командир».
И тогда в Аглае что-то надломилось. Не плач. Не рыдания. А тихий, внутренний обвал. Стена отрицания, за которой она пряталась, дала трещину, и сквозь нее хлынула черная, леденящая реальность.
Он не стукнет. Он не отзовется. Его здесь нет. Его нигде нет.
Руки сами сжались в кулаки. Она хотела ударить по этому полированному дереву, разбить его, докопаться до правды. Но вместо этого ее пальцы скользнули по гладкой поверхности и наткнулись на что-то металлическое, прикрепленное к крышке. Табличка. С гравировкой. «Вячеслав Игоревич Орлов 1984 - 2011.»
Годы. Эти два числа, разделенные короткой черточкой, убили последнюю надежду. Он родился. Он умер. Все. Финиш. Никаких продолжений, никаких альтернативных сценариев. Только эти цифры на холодном металле.