Выбрать главу

Она отшатнулась от гроба, как от огня. Ее повели прочь. Трибуны встали. Начался рев. Сначала сдержанный, как отдаленный гул, потом нарастающий, превращающийся в сплошную волну звука. Они скандировали его имя. «СЛА-ВА! СЛА-ВА! СЛА-ВА!»

Это были аплодисменты на уход великого игрока. Но для Аглаи это был звук падающих стен ее жизни. Каждое скандированное имя вбивало гвоздь в крышку того самого гроба, в котором, должно быть, лежало что-то ужасное, не подлежащее взгляду.

На кладбище она уже почти ничего не соображала. Механически бросала горсть земли, слушала залпы почетного караула. Гроб опускали в землю. Земля глухо стучала о крышку. Этот стук будет преследовать ее во сне долгие годы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После всего, на поминках в элитном ресторане, к ней подошел тот самый парень, Кирилл. Он ходил на костылях, лицо было бледным, испуганным. Он пытался что-то сказать, извиниться, но слова застревали у него в горле. Он просто протянул ей смятую футболку с номером 8. Ту самую, в которой Вячеслав уехал на сборы.

Она вернулась в квартиру, которая внезапно стала чужой и слишком большой. Все его вещи были на месте: кроссовки у двери, чашка для чая на кухне, планшет с незаконченной тактической схемой на столе. Казалось, он просто вышел и вот-вот вернется. Марина, проявляя невероятную тактичность и силу, в следующие дни аккуратно упаковала самое личное — его одежду и документы. Но она не тронула фотографии, его трофеи, его книги. «Это твое решение, когда и что убирать,» — сказала она.

Аглая не убирала ничего. Она начала жить в музее его памяти. Ночами она бродила по квартире, останавливаясь перед его вещами, прикасаясь к ним, вдыхая запах, который еще держался на некоторых свитерах. Она включала его ноутбук. Пароль был датой рождения Мирона. Она читала его рабочие заметки, письма агенту, бессвязные записи в черновиках. Искала хоть намек на то, что он что-то планировал, о чем-то догадывался. Ничего. Только футбол, семья, планы на будущее.

Однажды глубокой ночью, когда Мирон наконец уснул, она взяла его старый телефон. Тот самый, с которого он отправил ей первую смс. Он был выключен. Она зарядила его, включила. Батарея ожила, на экране загорелись иконки. И тут же телефон завибрировал, получая отложенные сообщения и уведомления. Десятки их. От друзей, коллег, фанатов. Соболезнования, которые пришли слишком поздно, чтобы он их увидел.

И среди них — одно незаконченное, сохраненное в черновиках. Датировано утром дня аварии. Он, видимо, начал писать его в автобусе.

«Лая, мы выезжаем. Погода отвратительная, дорога как каток. Ребята нервничают. Я только что посмотрел видео с Мироном, которое ты отправила. Он почти пошел сам, правда? Когда вернусь, мы…»

На этом текст обрывался.

Аглая сидела в темноте, уставившись на эти слова. «Когда вернусь, мы…» Мы что? Купим ему первую пару бутс? Поедем за город? Начнем строить дом? Мир возможностей, оборванных на полуслове, разверзся перед ней, бездонный и жестокий.

Она нажала кнопку «удалить черновик». Потом передумала и сохранила его в зашифрованных заметках. Это было все, что осталось от его последних мыслей. От той самой «серьезной беседы», которую он обещал.

На следующее утро она проснулась от тишины. Не той, что была раньше, а новой, тяжелой, как свинец. Тишины, в которой не было даже призрака надежды. Она подошла к окну. Город жил своей жизнью. Солнце светило на мокрый асфальт. Где-то там, на окраине, под мраморной плитой, лежало то, что осталось от любви всей ее жизни. В закрытом ящике. Без лица. Без последнего взгляда.

Она обернулась. В дверном проеме своей комнаты стоял Мирон, держась за косяк. Он смотрел на нее своими голубыми, точь-в-точь отцовскими глазами. И в этих глазах не было вопроса. Было просто ожидание. Ожидание, что жизнь продолжится. Что она, мама, знает, что делать дальше.

Аглая посмотрела на сына, потом на пустую квартиру-музей, полную теней и невысказанных обещаний. И впервые за все дни после похорон она почувствовала не боль, а ярость. Слепая, бессильная ярость на несправедливость мира, на этот закрытый гроб, на эту незаконченную фразу, на всю свою сломанную жизнь.

Но рядом был он. Маленький, живой, требующий. Его глаза были единственным кусочком Вячеслава, до которого она могла дотронуться. Который смотрел на нее и ждал.

Она медленно подошла к сыну, опустилась перед ним на колени. Обняла его, прижала к себе, ощущая тепло его маленького тела, стук сердца.
«Все в порядке, командир, — прошептала она ему в макушку, и ее голос был хриплым от невыплаканных слез. — Папа… папа не вернется. Но мы с тобой… мы как-нибудь справимся.»