Она не поехала в гараж сразу. Она села в свою старую «девятку» и просто поехала. Без цели. Город мелькал за окном, но она его не видела. Она вела машину, и руль в ее руках ожил. Мышцы памяти заработали. Она чувствовала сцепление, газ, отклик руля. Это было первое, что откликнулось в ней за долгие месяцы. Не сердце. Не разум. Тело. Машина.
Она выехала за город, на ту самую заброшенную взлетную полосу, где они когда-то с Вячеславом гоняли ночью. Полоса была пуста. Она остановилась, вышла. Ветер трепал ее волосы. Она смотрела на длинную, прямую линию асфальта, уходящую в туманную даль.
И тут ее накрыло. Не слезы. Не истерика. А та самая ярость, которую она едва сдержала дома. Чистая, белая, испепеляющая ярость. На несправедливость. На закрытый гроб. На невысказанные слова. На украденное будущее. На свое собственное бессилие.
Она закричала. Долгим, немым, хриплым криком, в который вложила все: боль, страх, отчаяние, ненависть. Кричала в ветер, пока не перехватило дыхание и не запершило в горле.
Потом села обратно в машину. Завела. Выжала сцепление, включила первую. Взревел мотор. Она посмотрела на прямую перед собой. И поняла, чего хочет. Она хочет скорости. Хочет того единственного чувства, когда мир сужается до полосы асфальта и рева мотора, и все проблемы остаются где-то сзади, размытые, неважные.
Она рванула с места. «Девятка» взвыла, набирая обороты. Стрелка тахометра поползла в красную зону. Ветер выл в окнах. Она давила на газ, пока педаль не уперлась в пол. Машина, старая и потрепанная, вибрировала, будто грозя развалиться. Но Аглае было все равно. Она мчалась, стиснув зубы, глаза прикованные к точке в конце полосы. Она хотела дойти до предела. До края. Может быть, даже не выйти из поворота, если бы он был.
Но поворота не было. Была только прямая, и в ее конце — туман и мысль о Мироне. О том, что он останется полным сиротой. Что она предаст его дважды.
Ноги сами перенеслись на педаль тормоза. Она давила плавно, но сильно, чувствуя, как машина послушно сбрасывает скорость. Остановилась в самом конце полосы, в клубах дыма от горящих покрышек. Тишина снова оглушила ее.
Она била кулаками по рулю. Раз. Два. Десять. Пока не заболели костяшки. Потом опустила голову на баранку и наконец разрешила себе заплакать. Не тихо, а рыдая, с надрывом, с теми самыми слезами, которые не могли выйти все эти месяцы. Она плакала по нему. По их любви. По своим несбывшимся гонкам. По той жизни, которая была до этого. Она выла от боли, и эхо разносилось по пустому аэродрому.
Когда слезы иссякли, осталась только пустота и странное, холодное спокойствие. Она вытерла лицо, завела машину и медленно поехала обратно. Не домой. В гараж.
Гараж встретил ее запахом масла, металла и пыли. «Ласточка» стояла под чехлом, как саркофаг. Аглая сбросила чехол. Оранжевый карбон блеснул в тусклом свете ламп. Она обошла машину, провела рукой по крылу. Вспомнила его слова: «Ты должна вернуться. Иначе ты сойдешь с ума.»
Он был прав. Не о возвращении в большой спорт — до этого было далеко. Но о возвращении к себе. К той части себя, которая умела бороться, а не сдаваться.
Она не стала заводить «Ласточку». Она подошла к верстаку отца. На нем лежали инструменты. Она взяла в руки гаечный ключ. Тяжелый, холодный, реальный. Потом подошла к одной из тележек с запчастями. Старый амортизатор. Грязь, ржавчина.
И она начала работать. Не думая. Просто откручивала гайки, снимала старые детали, очищала их от грязи щеткой по металлу. Физический труд, монотонный и требовавший сосредоточенности, оказался лучшим лекарством. Ее мозг, наконец, отключился от бесконечной петли горя и отчаяния. Он был занят простой задачей: открутить, почистить, оценить износ.
Она проработала так несколько часов, пока не свело спину и не заболели руки. И впервые за многие месяцы, вернувшись в пустую квартиру глубокой ночью, она уснула сразу, без мучительных блужданий по комнатам и мыслей о прыжке с окна.
На следующее утро она забрала Мирона у отца. Тот смотрел на нее с немым вопросом. Она ничего не объяснила. Но когда Мирон, увидев ее, потянулся к ней с радостным лепетом, она взяла его на руки не как тяжелую ношу, а просто взяла. Обняла. Пахло от него детским шампунем и печеньем.
«Поехали гулять,» — сказала она.
Она повела его не в ближайший сквер, а на «Петровский». Не внутрь. Они обошли стадион снаружи. Она посадила его на плечи, чтобы он мог видеть через забор верхние трибуны.
«Здесь работал твой папа, — сказала она, не зная, понимает ли он что-то. — Он был лучшим. И ты… ты будешь лучше.»