Они спустились в овраг. Грунт был зыбким, ноги вязли. Аглая шла, цепляясь за корни, ее сердце бешено колотилось. Она не знала, чего ждала. Найти что-то? Понять что-то? Просто почувствовать?
Они обыскали ближайшую территорию. Артем использовал щуп, чтобы проверять грунт. Ничего. Только природа, равнодушная и вечная.
Кирилл вдруг остановился у одного из деревьев, на высоте примерно человеческого роста. Кора на нем была содрана, а под снятым слоем, в самой древесине, темнело пятно — старое, вросшее в дерево. Он осторожно провел пальцем.
«Похоже на… на след от ткани. Или кожи. Вмятую тогда, за четыре года почти срослось.»
Аглая подошла. Она смотрела на это темное пятно, вросшее в живое дерево, и представляла, как чье-то тело с чудовищной силой ударилось о ствол. Чье? Его? Вячеслава? Водителя? Неизвестно. И никогда уже не станет известно.
Она вдруг поняла бессмысленность всего этого. Они не найдут ничего. Тайна останется тайной. Эта земля не отдаст своих мертвецов. Она приняла их, ассимилировала, превратила в часть себя — в перегной, в мох, в сок деревьев.
«Хватит, — сказала она, и ее голос прозвучал громко в тишине леса. — Здесь ничего нет. Только мы.»
Артем и Кирилл посмотрели на нее.
«Мы сделали все, что могли, — продолжала она. — Мы приехали. Увидели. Теперь… теперь можно возвращаться.»
Они молча пошли обратно к машинам. На обратном пути никто не говорил. Аглая сидела на пассажирском сиденье, глядя в окно на мелькающие сосны. Внутри нее не было катарсиса. Не было слез. Было пустое, холодное место, где раньше жила надежда — хоть какая-то — на то, что можно что-то исправить, что-то понять.
Вернувшись в гостиницу, она позвонила Светлане. Та взяла трубку после первого гудка, голос был полон ожидания.
«Светлана, это Аглая. Мы вернулись. Мы были на месте.»
«И?» — в голосе прозвучала мольба.
Аглая закрыла глаза. «Ничего. Мы ничего не нашли. Там… там только лес. Только тишина. Его там нет. Он ушел. Окончательно.»
На том конце провода раздался тихий, сдавленный вздох. Не рыдание. Скорее, освобождение. «Спасибо. Спасибо, что съездили. Теперь… теперь я знаю. Я могу… я могу перестать ждать.»
Аглая положила трубку. Она поняла, что дала Светлане больше, чем если бы нашла тело. Она дала ей разрешение на прощание. На окончательность.
На следующее утро, перед отъездом, Аглая одна вернулась на то место. Она не спускалась в овраг. Она просто стояла на краю дороги, смотрела на тот поворот, на тот обрыв. Ветер трепал ее волосы. Она достала из кармана маленькую, потрепанную фотографию — они с Вячеславом на крыше, оба смеются. Она прижала ее к губам, потом опустила руку.
«Прощай, Слав, — прошептала она. — Спасибо за все. За Мирона. За любовь. За ту прямую, что была. Я… я отпускаю тебя.»
Она не почувствовала облегчения. Но почувствовала сдвиг. Как будто огромный, неподъемный камень, давивший на ее грудь все эти годы, чуть-чуть сдвинулся, позволив сделать вдох полной грудью.
Она развернулась и пошла к машине. Не оглядываясь. Ее гонка была здесь. Впереди. В гараже, где ждала работа. В доме, где ждал сын. На футбольном поле, где он делал свои первые шаги по отцовскому пути.
Дорога назад казалась короче. Она вела машину, и впервые за долгое время не думала о прошлом. Она думала о будущем. О том, что сервис нужно расширять. О том, что Кирилл, наверное, заслуживает повышения. О том, что стоит позвать Светлану в гости, чтобы мальчишки — Мирон и Костя — могли поиграть вместе.
И о том, что где-то там, в этой безжалостной карельской земле, навсегда осталась часть ее жизни. Но это не значило, что вся она осталась там. Большая часть — живая, дышащая, упрямая — была здесь, за рулем, и мчалась вперед по мокрому асфальту, навстречу новому дню, который, как бы ни было трудно, все-таки наступил.
Глава 10. Футбольный мяч и шлем
Шесть лет — это возраст, когда характер кристаллизуется. У Мирона он был похож на камень, обточенный водой: гладкий, непроницаемый снаружи, но с твердым ядром внутри. В семь лет он был самым тихим мальчиком в группе подготовки «Невы-Петрограда». Он не орал на поле, не спорил с судьей, не показывал пальцем на ошибки партнеров. Он просто играл. Его голубые глаза сканировали поле с холодной, почти взрослой расчетливостью, а ноги исполняли решения раньше, чем соперник успевал понять, что произошло.
Тренер, седой ветеран Петрович, называл его «маленьким профессором». «У тебя не сын, а компьютер в бутсах», — как-то сказал он Аглае после матча, где Мирон отдал четыре голевые передачи, ни разу не вступив в прямой контакт с соперником.