Теперь этот груз ляжет на плечи ее сына. Тот же клуб. Та же трибуна. Та же бешеная любовь фанатов, которая в один момент может превратиться в ненависть. Те же ожидания. Те же заголовки в прессе, которые будут разбирать каждый его промах.
Она положила конверт на стол, закрыла глаза. В голове пронеслись обрывки: крики болельщиков на похоронах, холодный полированный гроб, глаза Светланы, рассказывающей про пустую могилу, рев мотора на тестах «Формулы-Рус» и тихое, окончательное решение: «Мне — домой».
А Мирону? Куда ему? Его дом — это поле. Его стихия — этот мяч. Он родился для этого. Он выбрал это сам, всем своим существом. И она не имела права остановить его. Даже из страха.
Дверь кабинета скрипнула. Вошел Кирилл. Он посмотрел на конверт на столе, потом на ее лицо.
«Пришло?» — спросил он просто.
«Пришло.»
«И что?»
«Я боюсь, Кир. Я так боюсь.»
Он подошел, сел на край стола. «Знаешь, что мне Слав говорил однажды? Мы ехали на выездной матч, я робел жутко. А он сказал: «Страх — это топливо. Только нельзя давать ему сесть за руль. Ты должен быть за рулем. А страх — пусть сидит сзади и шепчет на ухо, куда не надо ехать. Так ты знаешь все опасные повороты.»
Аглая усмехнулась. «Он всегда умел красиво сказать.»
«Он не просто говорил. Он так жил. И Мирон… он не Слав. Он сильнее. У него есть то, чего у Славы не было.»
«Что?»
«Ты, — просто сказал Кирилл. — У него есть ты. Мать, которая прошла через ад и не сломалась. Которая может научить его не только побеждать, но и терять. И продолжать идти. Слав был одинок в своем давлении. У Мирона есть ты. И дед. И я. И даже этот болван Костя. Мы — его команда. Не на поле. За его спиной.»
Аглая смотрела на него, и в глазах навернулись слезы. Не от горя. От благодарности. Этот парень, когда-то сломленный чувством вины, стал опорой ее семьи. Стал тем, кем, возможно, мог бы стать старший брат Мирону.
«Спасибо, Кир.»
«Не за что, шеф. Так ты подпишешь?»
«Подпишу. Но не я. Он сам. Ему шестнадцать. Он сам должен это сделать.»
На следующий день она положила конверт перед Мироном за завтраком. Он открыл его, прочитал. Лицо осталось непроницаемым.
«Что думаешь?» — спросила она.
«Думаю, что это только начало, — сказал он. — И что дед будет вечно меня пилить за каждый неточный пас.»
Она рассмеялась. «Обязательно будет.»
Он отложил письмо, посмотрел на нее. «А ты чего боишься?»
Она не стала отрицать. «Всего. Что не справишься. Что сломаешься. Что это тебя убьет, как…»
Он перебил ее, положив свою большую, уже мужскую руку поверх ее руки. «Мама. Я не папа. Я — я. И у меня есть ты. А еще у меня есть правила, которые ты мне когда-то давно сказала. Помнишь? На гоночной трассе.»
«Какие?» — она не помнила.
«Не бойся обгонов, но рассчитывай силы. Чувствуй поле, как ты чувствовала трассу. И главное — если входишь в шикану, нельзя сбрасывать газ. Иначе вынесет. Я запомнил.»
Аглая смотрела на него, и сердце сжалось от любви, такой острой, что было больно дышать. Он вырос. Не просто физически. Он вырос внутри. И он был готов.
«Тогда иди и подписывай, командир, — сказала она, и голос ее был ровным. — Но знай: какой бы контракт ты ни подписал, главный контракт у тебя со мной. Если станет невмоготу — мы всегда найдем другой путь. Я обещаю.»
Он обнял ее крепко, по-взрослому. «Я знаю. Спасибо, мам.»
Через неделю состоялась торжественная церемония подписания в офисе клуба. Мирон, в строгом костюме, поставил свою подпись под вспышками камер. Аглая стояла рядом, также в строгом темном костюме, и улыбалась. Улыбка была настоящей. Гордой. И больше не боящейся.
После церемонии, когда журналисты отступили, к ним подошел седовласый, но все еще подтянутый генеральный директор клуба. «Аглая Игоревна, — сказал он, пожимая ей руку. — Спасибо, что доверили его нам. Мы помним Вячеслава. Мы сделаем все, чтобы его сын стал тем, кем должен был стать он сам. И даже больше.»
«Спасибо, — ответила Аглая. — Но помните: он не его тень. Он — сам по себе.»
Вечером того же дня Аглая не пошла на праздничный ужин, устроенный клубом. Она попросила Кирилла отвезти ее на старый, заброшенный аэродром. Тот самый.
Ночь была ясной, холодной. Луна освещала длинную, потрескавшуюся взлетную полосу. Она вышла из машины, прошла к тому месту, где когда-то останавливалась после своего безумного заезда, била кулаками по рулю и плакала.
Теперь она стояла там, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрела в звездное небо. Здесь, на этой полосе, она хоронила себя много раз. И много раз — воскрешала.
«Ну что, Слав, — прошептала она. — Ты видишь? Наш мальчик. Он идет по твоему пути. Но он не один. И он сильнее. И я… я научилась отпускать. Научилась верить. Не в судьбу. В него.»