«Я вернусь, — сказала она. — Завтра или послезавтра. Не делай ничего. Просто жди.»
Она вышла из избы, села в машину. Перед тем как завести двигатель, она опустила голову на руль и зарыдала. Не от счастья. От ужаса перед тем, что ждало впереди. От тяжести выбора, который теперь лежал на ее плечах. От осознания того, что ее гонка, которая, казалось, уже закончилась, только что получила новый, самый страшный и неожиданный поворот. И на этот раз на кону было не ее счастье, а счастье ее сына. И душа человека, который вернулся с того света, чтобы задать один-единственный вопрос: «А что, если я еще нужен?»
Глава 14. Урок правды
Дорога назад в Петербург была похожа на возвращение из параллельной вселенной. Каждый километр асфальта отделял Аглаю от той избы, от того призрака с голубыми глазами, и возвращал в реальность, где Вячеслав Орлов был мертв, а его сын — триумфатор. Но реальность эта теперь трещала по швам, и Аглая чувствовала, как сквозь трещины сочится ледяной ветер неопределенности.
Она не поехала домой. Она поехала в гараж. Ей нужно было осязаемое, твердое: запах масла, вес гаечного ключа в руке, конкретная задача. Но даже здесь, среди знакомых стен, мир казался чужим. Она стояла перед поднятой на подъемнике «Ауди» клиента и не могла вспомнить, что нужно было проверить.
«Шеф?» — осторожный голос за спиной заставил ее вздрогнуть. Кирилл. Он смотрел на нее с таким выражением, будто видел привидение. «Ты вернулась. Что случилось? Ты белая как полотно.»
Она обернулась к нему, и слова, которые она так тщательно подбирала всю дорогу, выскочили сами, грубо и без прикрас: «Он жив, Кир.»
Кирилл замер. Его лицо, обычно такое сдержанное, выразило полное непонимание. «Кто?»
«Вячеслав. Слав. Он жив. Он все эти годы был в Карелии. Без памяти. Его нашли местные. Он выжил.»
Молчание, наступившее после этих слов, было оглушительным. Кирилл медленно опустился на ящик с инструментами, словно у него подкосились ноги. Он смотрел на нее неверящими глазами, губы беззвучно шевелились.
«Это... это невозможно,» — наконец выдавил он.
«Я сама с ним говорила. Видела его. Он... он не тот, Кир. Он старый, больной, седой. Но это он. Узнать невозможно, но... глаза. И он все помнит. Вспомнил, когда увидел Мирона по телевизору.»
Она рассказала все. Про звонок Егора, про поездку, про избу, про его историю. Про куртку, переданную водителю. Про годы в лесу. Кирилл слушал, не перебивая, и с каждым словом его лицо становилось все более мрачным. Когда она закончила, он долго молчал, глядя куда-то в пол.
«Мирон не должен знать,» — наконец сказал он тихо, но с такой железной интонацией, что Аглая вздрогнула.
«Что?»
«Он не должен знать, Аглая. Ты понимаешь, что это с ним сделает? Он только что выиграл все, о чем можно мечтать. Он на вершине. Его мир выстроен вокруг памяти об отце-герое. А теперь ты расскажешь ему, что отец не геройски погиб, а... а сбежал в лес и жил там все эти годы, пока он рос без отца? Это его сломает.»
«Он не сбежал! Он потерял память!» — горячо возразила Аглая.
«А какая разница для Мирона? Разница в том, что его отец был жив и не искал его. Двадцать лет, Аглая! Двадцать лет он мог бы... мог бы что-то сделать! Дать о себе знать!»
«Он не помнил!»
«А когда вспомнил? Позавчера? И что, он сразу бросился звонить? Нет. Он прислал какого-то мужика. Он боится. И правильно боится. Потому что он предатель.»
Слово «предатель» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Аглая почувствовала, как внутри нее поднимается ярость — защитная, материнская ярость.
«Ты не имеешь права так говорить! Ты не знаешь, через что он прошел!»
«Я знаю, через что прошел Мирон! — повысил голос Кирилл, и впервые за все годы он кричал на нее. — Я видел, как он в семь лет просил на день рождения «папу». Как он в десять плакал ночью, потому что его дразнили в школе. Как он в четырнадцать выбивался из сил на тренировках, чтобы «папа на небесах гордился». Я был с ним все эти годы, Аглая! А его отец — нет! И теперь, когда все налаживается, этот... этот призрак явится и все разрушит!»
Они стояли друг напротив друга, оба дрожа от эмоций. Аглая понимала, что Кирилл прав. Каждое его слово било в самую больную точку. Но она также видела в его ярости не только заботу о Мироне, но и его собственную, старую, незаживающую рану. Вину за то, что он выжил, а Вячеслав — якобы погиб. А теперь оказалось, что Вячеслав не погиб, и эта вина становилась бессмысленной, превращаясь в гнев.
«Что ты предлагаешь? — спросила она холодно. — Молчать? Сделать вид, что ничего не было? Оставить его там, в лесу, доживать свой век в одиночестве?»
«Да! — выкрикнул Кирилл. — Да, черт возьми! Он сам сказал, что исчезнет. Пусть исчезает! Он уже сделал свой выбор двадцать лет назад, когда не нашел способа дать о себе знать!»