Светлана долго молчала. Потом медленно выпрямилась. На ее лице не было ни злости, ни обиды. Было лишь глубокое, философское спокойствие человека, который уже пережил самое страшное и теперь столкнулся с чем-то, не укладывающимся в голове.
«Вот как Бог-то повернул, — прошептала она. — Мой — пропал без вести. Твой — нашелся живой. И обе мы хоронили пустые гроба, только я — своего, а ты — моего. Какая-то чертовщина.»
«Ты... ты не злишься?»
«На кого? На твоего мужа, что отдал куртку? Так он доброе дело хотел сделать. На судьбу? Да она давно над нами все издевается. Нет, Аглая. Я не злюсь. Я просто... устала. От этой бесконечной драмы. И мне жаль тебя. Теперь тебе решать, что делать. А мне... мне хоть теперь понятно, почему Сережу не нашли. Своих покойников нужно отпускать. Я своего отпустила. Теперь тебе своего... живого... придется как-то принять. Или не принять.»
Мудрость этой простой женщины, прошедшей через ад, поразила Аглаю. Светлана не требовала справедливости, не рвала на себе волосы. Она принимала. Как принимала все эти годы.
«Спасибо, Света,» — прошептала Аглая.
«Не за что. А Мирону ты скажешь?»
«Скажу. Послезавтра.»
«Дай Бог ему сил. И тебе. И... и тому, в лесу.»
Вечером следующего дня Аглая снова поехала в Карелию. На этот раз она везла с собой набор для забора ДНК и маленькую сумку с вещами: теплый свитер, новые ботинки по размеру (она на глаз прикинула у того, в избушке), лекарства, которые купила в аптеке по совету врача-знакомого. И фотографии. Много фотографий Мирона в разные годы.
Он ждал ее на крыльце, кутаясь в старую телогрейку. Увидев ее машину, он встал, но не подошел. Она вышла, достала сумку.
«Как ты?» — спросила она, подходя.
«Живой, — он попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Думал, ты не приедешь.»
«Обещала же. Привезла кое-что.» Она протянула ему сумку. «И... мне нужно кое-что у тебя взять. Для проверки. Чтобы все были уверены.»
Он посмотрел на набор для ДНК, и понимание мелькнуло в его глазах. «Ты не веришь мне.»
«Я верю. Но мир не верит. И Мирон... ему нужны будут доказательства. Железные.»
Он кивнул, без возражений. «Бери что нужно.»
Она провела ватной палочкой у него внутри щеки, упаковала в контейнер. Потом они вошли в дом. Егор сидел за столом, кивнул ей. Аглая достала фотографии, разложила их на столе.
«Вот он, новорожденный. Вот первый день в академии. Вот с кубком чемпионата России. Вот в Мадриде, с кубком Лиги чемпионов.»
Вячеслав брал каждую фотографию дрожащими руками, подносил близко к глазам, изучал каждую черточку. Он не плакал. Он просто смотрел, и в его взгляде была такая концентрация, будто он пытался впитать в себя все эти пропущенные годы через картонку с изображением.
«Он... он прекрасен, — прошептал он наконец. — И похож. И на меня. И на тебя.»
«Да. Он наш.»
«Аглая... — он поднял на нее глаза. — Ты сказала ему?»
«Нет. Скажу завтра. Он приезжает вечером.»
«И что... что он?»
«Не знаю. Он сильный. Но это... это удар.»
«Скажи ему... скажи, что я не хочу ему мешать. Что я понимаю, если он... если он не захочет меня видеть. Что я буду здесь. И если ему когда-нибудь... когда-нибудь станет любопытно... я здесь.»
Она смотрела на него, на этого поломанного, но не сломленного до конца человека, и сердце сжималось от жалости и чего-то еще, что она боялась назвать.
«Я все передам. А теперь... надень это.» Она достала из сумки теплый свитер. Он взял его, ощупал ткань.
«Спасибо. Но зачем? Я привык...»
«Привыкнешь и к этому. Ты же не останешься здесь навсегда.»
«А куда мне деться?» — в его голосе прозвучала горькая ирония.
«Поживем — увидим. Сначала поговорим с Мироном.»
Она провела с ним еще пару часов. Рассказывала о сыне. О его характере, о его карьере, о его победах и поражениях. Он слушал, как ученик, ловя каждое слово. Иногда задавал вопросы: «А он любит рыбачить?», «А как со здоровьем?», «Девушка у него есть?» На последний вопрос Аглая улыбнулась: «Пока нет. Футбол — его главная любовь.»
Когда она уезжала, он вышел проводить ее.
«Аглая, — сказал он, когда она уже садилась в машину. — Спасибо. За то, что приехала. За то, что не выгнала. За... за то, что ты такая, какая есть. Я... я всегда знал, что ты сильная. Но чтобы настолько...»
Она кивнула, не в силах говорить. Села за руль, завела двигатель. В зеркале заднего вида она видела, как он стоит у крыльца, одинокий и потерянный, и машет ей на прощанье. И в этот момент она поняла, что независимо от того, что решит Мирон, она не сможет оставить его здесь. Не сможет отвернуться. Потому что, несмотря на годы, на боль, на изменившуюся внешность — это был он. Часть ее жизни. И часть их сына.