Выбрать главу

«Я написал ему письмо, — сказал он неожиданно. — От руки. Егор помогал, я... я забыл, некоторые буквы как пишутся.» Он достал из кармана телогрейки сложенный вчетверо листок бумаги. «Не знаю, нужно ли отдавать. Но... я хотел сказать то, что не смогу сказать в лицо. Если он не захочет видеть меня.»

Аглая взяла письмо. Конверта не было, просто листок, исписанный корявым, неуверенным почерком.
«Я передам. Когда будет возможность.»
«Спасибо. И... Аглая. Ты не должна больше приезжать. Это тяжело для тебя. И для меня. Видеть тебя и знать... знать, что я потерял.»

Она посмотрела на него — на этого седого, сгорбленного человека, который когда-то был ее всем. И сказала то, что копилось в ней все эти дни: «Ты ничего не потерял. Ты жив. И я рада этому. Да, это ужасно сложно. Да, я не знаю, что нам делать дальше. Но ты жив. И это меняет все. Даже если Мирон никогда не примет тебя, даже если мы никогда не будем семьей... Знание, что ты есть, что ты не лежишь в холодной земле... это... это облегчение. Странное, горькое, но облегчение.»

Он смотрел на нее, и в его глазах появилось что-то похожее на слезы. «Прости меня. За все.»
«Не за что прощать. Никто не виноват. Кроме той фуры и гололеда.»
Она попрощалась и уехала. Письмо лежало у нее на пассажирском сиденье, как живое существо. Она не читала его. Это было не ее право.

Еще через три дня Мирон появился в гараже. Он вошел без стука, закрыл за собой дверь кабинета. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.


«Где он?» — спросил он без предисловий.
«В Карелии. В той же избе.»
«Я хочу поехать. Сейчас. Один.»
Аглая почувствовала, как сердце уходит в пятки. «Мирон... подумай. Ты в таком состоянии...»
«Я все обдумал. И буду думать, пока не увижу его своими глазами. Дай мне адрес. И... и это.» Он кивнул на письмо, лежавшее у нее на столе. Она даже не спросила, откуда он знает. «Если это от него.»

Она молча протянула ему листок с адресом и письмо. Он взял, сунул во внутренний карман куртки.
«Я могу поехать с тобой,» — предложила она, уже зная ответ.
«Нет. Это между мной и им.» Он повернулся к выходу, но задержался в дверях. «Мама... спасибо. За то, что сказала. И за то, что не стала давить.»

И он ушел. Аглая осталась сидеть в кабинете, слушая, как ревет двигатель его машины. Она молилась — впервые за много лет. Не Богу. Просто в пустоту. Чтобы у них хватило мудрости. Чтобы они не ранили друг друга еще больше. Чтобы этот узел, такой тугой и болезненный, можно было хоть как-то распутать, не разрезая его на части.

Теперь все было в их руках. Отца и сына. Двух чемпионов, разлученных временем и трагедией, которых неожиданная правда столкнула лицом к лицу на узкой, опасной тропе между прошлым и будущим. И Аглае оставалось только ждать. Ждать и верить, что любовь — даже такая искалеченная и забытая — окажется сильнее боли.

Глава 16. Лицом к лицу

Дорога в Карелию для Мирона была не поездкой, а полетом сквозь собственное отупение. Он вел машину на автопилоте, и ландшафт за окном — сначала спальные районы, потом промзоны, потом леса — сливался в одно серо-зеленое месиво. В голове гудел один и тот же вопрос, навязчивый и безответный: Зачем? Зачем я еду? Что я скажу ему?

Гнев, яростный и очищающий, уже поутих, оставив после себя пустоту и холодную, щемящую тоску. Тоску по отцу, которого у него никогда не было. По тому мифическому герою, чей портрет висел у него в комнате. Этот портрет был теперь мертв. Его убила правда. Но что пришло на его место? Незнакомец в лесу. Призрак с его лицом.

Он думал о матери. О ее глазах, когда она рассказывала эту историю. В них не было радости. Была боль. Но и... облегчение. Странное, как она сказала. Он теперь понимал, что она имела в виду. Горечь от того, что все эти годы они хоронили не того, смешивалась со странной, извращенной надеждой: а что, если есть шанс? Шанс на что? На семью? Нет, слишком поздно. На оправдание? В чем оправдываться?

Он достал из кармана тот самый листок. Развернул его, положил на руль, читал украдкой, когда дорога была прямой. Почерк был детским, неровным, буквы плясали. Видно, что человек долго не писал.

«Мирон.

Я не знаю, как начать это письмо. И стоит ли его вообще тебе отдавать. Если ты его читаешь, значит, твоя мама решила, что нужно. Или ты сам захотел.