Выбрать главу

Я не помню, как писать письма. Егор говорит, я должен просто говорить то, что чувствую. Но я почти ничего не чувствую, кроме стыда и страха. Стыда за то, что бросил тебя. Страха — что ты возненавидишь меня.

Я не бросил тебя по своей воле. Но это не оправдание. Потому что я был жив все эти годы. Дышал, ел, спал. А ты рос без отца. И твоя мама... она одна тянула все. Я видел по телевизору, какая она стала. Сильная. Сильнее, чем была со мной. Мне за это еще стыднее.

Я не прошу прощения. Потому что прощения за такое не бывает. Я не прошу тебя принять меня. Потому что я для тебя чужой. Да я и сам себе чужой.

Я пишу только одно: ты — лучшее, что случилось со мной в той, прошлой жизни. Твои первые толчки в животе у мамы, твой первый крик... это единственное, что я помню из того времени очень ярко. Как будто это было вчера. А все остальное — футбол, слава, даже любовь к твоей маме — все это стерлось, стало туманным. А ты — нет. Ты остался. Где-то глубоко, под грудой обломков в моей голове.

И когда я увидел тебя по телевизору... это было как взрыв. Ты вырос. Ты стал мужчиной. И ты играешь... ты играешь так, как я всегда мечтал, но не мог. Ты мой сын. И я горжусь тобой. Даже если ты никогда не захочешь меня видеть.

Если ты захочешь приехать... я буду здесь. Я никуда не денусь. Куда мне идти?

Твой отец, который им не был.
Вячеслав.»

Мирон свернул на обочину, заглушил двигатель и сидел, уставившись в лесную чащу за окном. Глаза были сухими. Внутри все окаменело. Эти простые, корявые слова пробили брешь в его броне ярости. Там не было оправданий. Не было просьб. Только голый, неприкрытый стыд и... признание. «Ты мой сын. И я горжусь тобой.»

Он снова завел машину и поехал. Теперь с четкой, холодной целью. Увидеть. Просто увидеть.

Деревня Подгорное встретила его вечерней тишиной. Дымок из труб, запах дров, лай собак. Синий дом с резными наличниками. Он остановился перед ним, вышел. Ноги были ватными. Он стоял у калитки, не в силах сделать шаг.

Дверь дома открылась. На порог вышел пожилой мужчина в телогрейке — видимо, тот самый Егор. Он посмотрел на Мирона, на его дорогую машину, и понимание мелькнуло в его глазах. Он кивнул куда-то внутрь и отошел в сторону.

И тогда из темноты сеней вышел Он.

Мирон замер. Все подготовки, все мысли разлетелись в прах. Перед ним стоял не отец с фотографий. Не молодой атлет с ясным взглядом. Это был старик. Худой, сгорбленный, в поношенной телогрейке и ватных штанах. Лицо — сеть глубоких морщин, выжженное солнцем и ветром. Седые, редкие волосы. Но глаза... Голубые, зимние глаза. Те самые. В них сейчас жил немой, животный ужас и надежда, такая хрупкая, что, казалось, дуновение ветра ее развеет.

Они стояли в десяти шагах друг от друга, разделенные годами, славой, целой пропастью непонимания. Мирон чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Это был не призрак. Это была плоть и кровь. Чужая, изможденная, но живая.

«Мирон,» — прошептал тот, и его голос был хриплым, разрушенным, но в интонации... в интонации было что-то, что отозвалось глубоко внутри, в том месте, где хранились обрывки детских воспоминаний, которых, казалось, не было.

«Да,» — коротко бросил Мирон. Он не мог сказать «папа». Это слово застряло где-то в горле, огромное и неуместное.
«Заходи... в дом. Холодно,» — сказал Егор, нарушая тягостное молчание.

Мирон вошел в избу. Пахло дымом, хлебом, немытым телом и лекарственными травами. Он сел на лавку у стола. Вячеслав сел напротив, опустив глаза. Его руки, большие, узловатые, с толстыми желтыми ногтями и шрамами, лежали на коленях и мелко дрожали.
«Спасибо, что приехал,» — тихо сказал он.
Мирон кивнул. Не знал, что сказать. Он осматривал избу, этот крошечный, бедный мир, в котором его отец прожил двадцать лет. Полки с консервами, икона в углу, печка, грубо сколоченный стол. Ничего лишнего. Ничего от той жизни, которую он знал по фотографиям: просторная квартира, дизайнерская мебель, трофеи.
«Ты... как доехал?» — спросил Вячеслав, пытаясь завязать хоть какой-то разговор.
«Нормально. Дорога пустая.»
«Да... тут зимой вообще никого.»

Наступила неловкая пауза. Егор, стоявший у печки, копошился с самоваром, делая вид, что занят.
«Я получил твое письмо,» — наконец сказал Мирон.
Вячеслав вздрогнул, словно его ударили. «И?»
«Я прочитал.»
«Я... я не умею красиво писать.»
«Это не важно.»
«Важно то, что там написано?»
Мирон посмотрел прямо на него. «Да. Важно.»

Он видел, как по лицу отца пробежала судорога надежды, быстро задавленная страхом.
«Мама говорит, у тебя были травмы. Голова.»
«Да. Много чего. Ребра, нога, таз. Голова... я несколько месяцев не мог встать. А когда встал... был как пустой. Ни имени, ни прошлого. Только... только смутное чувство, что где-то должно быть что-то важное. Но что — не знал.»
«А потом?»
«Потом... жил. Рубил дрова, ловил рыбу, ходил за ягодами. Думал, так и умру тут Левкой. Никем.»
«А когда вспомнил... что почувствовал?»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍