Вячеслав закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли. «Ужас. Чистый, ледяной ужас. Потому что я вдруг понял, сколько времени прошло. И что там... что там ты. И твоя мама. И что вы... вы думали, что я мертв. Что вы пережили. И что я... я ничего не могу исправить.»
Его голос сорвался на хрип. Он сжал кулаки, стараясь взять себя в руки. Мирон наблюдал за ним, и странное чувство овладевало им. Это не был герой. Это был сломленный, напуганный человек. И его боль была настолько искренней, настолько глубокой, что в ней не было места лжи или расчету.
«Мама говорит, ты не хочешь нам мешать. Что готов исчезнуть.»
«Да. Это... это самое простое. Для вас.»
«А для тебя?»
Вячеслав пожал плечами. «Для меня ничего не изменится. Я уже привык к тишине.»
«Это ложь,» — жестко сказал Мирон. «Ты написал письмо. Ты ждал, что я приеду. Ты хочешь... ты хочешь связи. Хоть какой-то.»
Вячеслав поднял на него глаза, и в них плескалась такая тоска, что Мирону стало физически плохо. «Хочу. Как последний эгоист. Но я не имею права.»
«Права... — Мирон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — У нас тут не про права. Тут про... про факты. Ты жив. Я твой сын. Эти факты никуда не денутся, даже если ты исчезнешь в этой тайге снова.»
Он встал, прошелся по тесной избе. Его взгляд упал на полку, где среди банок с огурцами стояла одна-единственная книга — потрепанный советский справочник по рыболовству. И рядом — сложенная аккуратно вырезка из газеты. Мирон подошел, взял ее. Это была статья о нем, о его победе. Фотография, где он улыбается. Вырезка была заламинирована скотчем, видно, что ее много раз перебирали пальцами.
«Это... это Егор принес как-то из райцентра, — тихо сказал Вячеслав. — Я... я попросил оставить.»
«Ты следил за мной?»
«Нет. Не следил. Просто... когда попадалось что-то... смотрел. Боялся смотреть, но не мог не смотреть.»
Мирон положил вырезку на место. Его сердце бешено колотилось. Этот человек, этот «Левка», все эти годы носил в себе какую-то смутную тоску, которую не мог объяснить. А когда вспомнил... он не бросился в мир. Он остался здесь, в своей норе, боясь сделать лишний шаг, чтобы не разрушить то, что другие построили без него.
«Встань,» — неожиданно сказал Мирон.
Вячеслав посмотрел на него с недоумением, но медленно поднялся.
«Пройдись.»
«Что?»
«Пройдись по комнате. Просто так.»
Вячеслав, хмурясь, сделал несколько неуверенных шагов. Он хромал — старая травма ноги. Его походка была тяжелой, шаркающей. Но в ней... в ней был остаток той самой, хищной грации. Особенно в развороте. Мирон видел это сотни раз на старых записях.
«Остановись. Поверни голову налево. Как будто... как будто ты видишь свободную зону на поле.»
Вячеслав, все более озадаченный, повернул голову. И в этот момент что-то щелкнуло. Взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. На секунду из сгорбленного лесного жителя проглянул стратег.
«Ты помнишь, как играл?» — спросил Мирон, и голос его дрогнул.
«Помню... обрывками. Ощущения. Как мяч отскакивается от бутсы. Как видишь поле сверху, в голове. Тактику... помню, что любил длинные пасы. Из глубины.»
«А мой гол в финале? Тот, что я забил после паса через себя?»
Вячеслав улыбнулся. Слабый, первый луч на изможденном лице. «Это был не пас. Это была... догадка. Ты почувствовал, куда он направится, еще до того, как это понял партнер. У тебя это... врожденное.»
«Мне говорили, что это от тебя.»
«Возможно. Но у тебя лучше. У тебя... еще и скорость. И дерзость. От матери.»
Они снова замолчали, но теперь тишина была другого качества. Не враждебной. Напряженной, но... наполненной.
«Я не знаю, что делать, — честно сказал Мирон, опускаясь на лавку. — Я не знаю, как тебя называть. Я не знаю, смогу ли я... когда-нибудь. Но... но я не хочу, чтобы ты исчезал.»
Вячеслав медленно сел напротив. «Я не исчезну. Я обещаю. Я буду здесь. Или... или где скажешь. Если захочешь... если захочешь когда-нибудь поговорить. О футболе. О чем угодно.»
«Мне нужно время.»
«У тебя его вся жизнь. А у меня... — он махнул рукой, — у меня только это.»
Егор подал чай. Они пили его молча, но уже не как два врага, а как два незнакомца, которые нашли общий язык на чужом для обоих наречии.
«Как... как твоя мама? — осторожно спросил Вячеслав. — После всего этого?»
«Держится. Она всегда держится. Но это ее... сильно потрясло.»
«Я знаю. Я видел. Она... она стала еще красивее. И печальнее.»
Мирон кивнул. Он не стал рассказывать о ее слезах, о бессонных ночах. Это было не его право.
«Она говорит, ты не хочешь возвращаться в город.»
«Куда мне в город? — Вячеслав горько усмехнулся. — Я там призрак. Все думают, что я умер. А я... я что, буду ходить по улицам, пугать людей? «Смотрите, воскресший Орлов!» Нет. Мое место здесь. Или где-то в таком же тихом месте.»
«А лечение? Тебе нужно лечиться. Нога, спина...»
«Я жил с этим двадцать лет. Поживу еще.»
«Это глупо,» — отрезал Мирон. «У тебя есть шанс... поправить здоровье. Хотя бы немного.»
«Зачем? Чтобы протянуть еще несколько лет в одиночестве?»
«Ты не обязан быть один.»