Выбрать главу

Слова повисли в воздухе. Мирон сам испугался того, что сказал. Но назад пути не было.
Вячеслав смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Ты... ты не должен. Я не жду...»
«Я знаю. Но... мама права. Ты не виноват. И мы... мы не можем сделать вид, что тебя нет. Это было бы... трусливо. А мы... мы не трусы. Ни я, ни она.»

Он встал. «Мне нужно ехать. Завтра утром тренировка.»
Вячеслав тоже поднялся. «Да, конечно. Ты... ты занят.»
«Я... я позвоню. Может быть. Когда будет время.»
«Хорошо. Я буду ждать. Не обязательно звонить. Просто... знай.»

Мирон вышел из избы. Ночной воздух ударил в лицо, свежий и холодный. Он обернулся. Вячеслав стоял в дверях, кутаясь в телогрейку, и смотрел на него. В свете, падающем из окна, его лицо казалось еще более изможденным, но в глазах горела какая-то новая, тихая искра. Не счастья. Но, может быть, надежды.

Мирон сел в машину, завел двигатель. Он не помахал на прощание. Просто тронулся и поехал. В зеркале заднего вида он видел, как фигура в дверях становится все меньше и меньше, пока не растворилась в темноте.

Он ехал обратно, и в голове у него был не хаос, а странная, пронзительная ясность. Его отец был жив. Он был сломан, болен, напуган. Но он был жив. И в этом был какой-то чудовищный, невероятный дар. Дар, который принес с собой тонны боли, вопросов и неопределенности. Но все же дар.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли когда-нибудь назвать его «папой». Не знал, как вписать этого человека в свою жизнь, полную света, камер и обязательств.

Но он знал одно: дверь, которая захлопнулась двадцать лет назад, теперь приоткрылась. Всего на щелочку. И из этой щели дул холодный, горький ветер правды. Но это был ветер. Знак того, что где-то там, с другой стороны, есть жизнь. Пусть искалеченная, пусть другая. Но жизнь.

Аглая ждала его в гараже. Она сидела в кабинете в темноте. Он вошел, включил свет. Она подняла на него глаза — вопрошающие, полные страха.
«Ну?» — спросила она.
«Он... он не похож ни на что, что я мог представить,» — сказал Мирон, снимая куртку. «Но это он.»
«И как ты?»
«Не знаю, мам. Честно. Я... я увидел его. Поговорил. Он... он как дикое животное, которое вытащили из берлоги. Напуганный. Больной.»
«И что теперь?»
«Теперь... теперь я подумаю. А ты... ты поедешь к нему снова?»
«Думаю, да. Он один. И ему... ему нужно помочь. Хотя бы медицински.»
Мирон кивнул. «Да. Договорись с врачами. Конфиденциально. Я заплачу. За все.»
«Он может не согласиться.»
«Уговори. Скажи... скажи, что это нужно мне. Чтобы не чувствовать себя последним...» Он не договорил.
Аглая встала, подошла, обняла его. Он прижался к ней, как в детстве, и закрыл глаза.
«Мы справимся, сынок, — прошептала она. — Как-нибудь. Вместе.»
«Да, — сказал он. — Вместе.»

И впервые за много дней в этом слове не было горечи. Была тяжесть. Огромная, как гора. Но была и странная, новая решимость. Нести эту гору. Вместе. Потому что они были семьей. Пусть и странной, пусть и сломанной. Но семьей. И теперь в этой семье было на одного человека больше. Призрака, который обрел плоть. И эту плоть теперь нужно было как-то вписать в их общую, сложную, но все-таки продолжающуюся историю.

Глава 17. Мост над пропастью

Зима в тот год была долгой и снежной. Она завалила сугробами карельские леса и заковала в лед Неву, будто давая всем время — время остыть, отлежаться, прийти в себя после обрушившейся правды.

Аглая стала мостом. Непрочным, шатким, но единственным связующим звеном между двумя мирами: миром ее сына-чемпиона, жившего в бешеном ритме славы, и миром затворника в лесной избе, где время текло медленно, как смола.

Первым делом она занялась его здоровьем. Уговорила Вячеслава пройти обследование. Это было не просто. Он сопротивлялся, как дикий зверь: «Зачем? Я же живой. И так сойдет». Но когда она сказала: «Мирон просил. Он волнуется», — сопротивление сломалось. Для него эти слова были волшебным ключом.