Вячеслав стоял, сжав кулаки, и смотрел, не отрываясь. На его лице было не восхищение, а... боль. И понимание.
«Что с ним?» — спросил он, не оборачиваясь, когда Аглая подошла ближе.
«Устал. Давление.»
«Нет. Он зол. Он вымещает злость на поле. На мяче. На соперниках. Так нельзя. Он сломается. Или кого-нибудь покалечит.»
Аглая молча села на диван. Она тоже это видела. Но не знала как помочь.
«Он... он не говорил со мной с тех пор, как я переехал, — тихо сказал Вячеслав. — Только смс. Я думал... думал, он передумал. Что я ему не нужен.»
«Он не передумал. Он просто... не умеет. Как и ты.»
Вячеслав выключил телевизор, повернулся к ней. Его лицо было серьезным. «Ему нужно поговорить. Не со мной. С кем-то, кто понимает. Кто прошел через это давление.»
«С тобой?»
Он горько усмехнулся. «Со мной? Я — символ его проблемы. Нет. С... с кем-то из моих старых. Кто остался в игре. Тренером, может быть. Или спортивным психологом. Но он не пойдет. Гордый.»
Аглая задумалась. Потом сказала: «Есть один человек. Он не тренер. Но он понимает. И Мирон его слушает.»
«Кто?»
«Кирилл.»
Кирилл все еще дулся. Он приходил на работу, делал свое дело безупречно, но с Аглаей был холодно-вежлив. Он не мог простить ей, что она «впутала Мирона в эту историю». Для него Вячеслав был предателем, точкой. И никакие доводы не действовали.
Аглая позвонила ему вечером. «Кир, мне нужна помощь. Не моя. Мирона.»
«Что с ним?» — голос сразу стал тревожным.
«Ты видел последний матч?»
«Видел. Он рвет жилы. Так нельзя.»
«Слав... Вячеслав говорит то же самое. Что он вымещает злость. Ему нужно поговорить. Но не с отцом. С тобой.»
В трубке повисло молчание. «Я не спортивный психолог, Аглая.»
«Ты — человек, который его вырастил. Который знает его лучше многих. И который... который тоже пережил ту аварию. Ты понимаешь, что такое груз прошлого. Поговори с ним. Как старший брат. Просто выслушай.»
Кирилл вздохнул. «Хорошо. Я попробую. Но не из-за... него. Из-за Мирона.»
«Спасибо.»
Кирилл пригласил Мирона в гараж под предлогом «посмотреть новую машину клиента». Они сидели в кабинете, пили кофе, и сначала говорили о пост-сезонных планах, о контрактах. Потом Кирилл сказал прямо: «Ты играешь, как будто хочешь кого-то убить мячом.»
Мирон нахмурился. «Устал просто.»
«Врешь. Я тебя знаю. Уставший ты — тихий, сосредоточенный. А сейчас — как шипящий кот. Что случилось?»
Мирон долго молчал, крутя в руках пустую кружку. «Ты же знаешь что.»
«Про отца?»
«Да. Он... он жив. И он где-то там, в своем домике. И я... я не знаю, что с этим делать. Я не могу просто... принять его в свою жизнь. Но и игнорировать не могу. Это как... как незаживающая рана, которая постоянно ноет. И на поле... на поле я хотя бы могу выплеснуть эту дурь.»
«И сломать себе карьеру? Блестящую карьеру, на которую твоя мама потратила свои лучшие годы? Ради которой твой отец... ну, тот, прежний... отдал бы все?»
Мирон резко встал. «Не говори так о нем!»
«О ком? О том, в лесу? Или о том, на фотографиях? — Кирилл тоже поднялся. — Потому что это один и тот же человек, Мирон! Сломанный, изуродованный судьбой, но тот же! И он, черт возьми, не виноват! Так же, как не виноват был я, что выжил! Ты думаешь, мне легко? Все эти годы я жил с мыслью, что он погиб за меня. А теперь оказывается, что нет. И что? Я должен злиться на него? Нет. Я должен быть благодарен, что он жив. И ты должен.»
«Легко тебе говорить! — вспылил Мирон. — У тебя нет отца, который бросил тебя!»
«У МЕНЯ ОТЕЦ УМЕР, КОГДА МНЕ БЫЛО ПЯТЬ! — крикнул Кирилл, и это было впервые, когда он повысил на Мирона голос. — И я бы отдал ВСЕ, чтобы он прожил еще хоть один день! А у тебя отец ЖИВ! И сидит в теплом доме, и ждет, когда его сын созреет, чтобы просто ПОГОВОРИТЬ с ним! Да он тебе не нужен? Ну и черт с ним! Скажи ему прямо: «Старик, прости, ты мне не отец, убирайся к лешему». И займись своей жизнью. А не издевайся над мячом и над карьерой, которую тебе в руки вложили!»
Мирон отшатнулся, будто от удара. Он смотрел на Кирилла — на этого всегда спокойного, сдержанного человека, который был ему ближе многих родных. И видел в его глазах не злость, а отчаяние. Отчаяние за него.
«Я... я не могу ему так сказать,» — прошептал Мирон.
«Почему?»
«Потому что... потому что я видел его глаза. Он и так почти мертв. От стыда. От боли. Если я его добью...»
«Значит, не хочешь его добивать. Значит, хочешь что-то другое. Но чего? Чтобы он стал таким, как на картинке? Не будет. Он всегда будет калекой. Физически и морально. Сможешь принять такого отца? Не героя. Инвалида?»