И было больно. Аглая, приезжая, иногда заставала его после сеанса — бледного, в поту, но с каким-то новым, жестким блеском в глазах. Он не жаловался. Он просто выполнял. Как будто реабилитация была его новой работой, его способом хоть что-то заслужить.
Однажды, после особенно тяжелого упражнения на ногу, он, сидя на полу и обтираясь полотенцем, сказал: «Знаешь, что самое странное? Я вспоминаю тело. Не то, каким оно было. А то, как оно должно работать. Мускул тянется — и я знаю, куда он должен тянуться. Сустав скрипит — и я помню, как он должен двигаться. Это… как чертеж в голове. И сейчас я пытаюсь подогнать под этот чертеж кривую, ржавую заготовку.»
«Получается?»
«Помаленьку. Галина Петровна говорит, прогресс есть. Я уже… я уже могу пройти от дома до ворот и обратно без остановки. Раньше не мог.»
Это были маленькие победы. Невидимые миру. Но для Аглаи и, как она подозревала, для Мирона — они значили больше, чем любой трофей.
Однако мир за пределами их хрупкого треугольника не дремал. Давление на Мирона только росло. Слухи о возможном переходе в испанский клуб-гигант ходили все настойчивее. Его лицо не сходило с обложек. Каждая его выходка, каждое слово разбирались на части. Он научился носить маску идеального спортсмена, но Аглая видела цену. Он стал еще тише, еще более замкнутым. И в его вопросах к отцу все чаще стали проскальзывать не только тактические тонкости, но и что-то другое.
«Как ты справлялся с тем, что от тебя ждали всегда только победы?» — пришло как-то раз в мессенджер.
Аглая, которая была рядом с Вячеславом, когда тот получил сообщение, увидела, как он замер. Он долго смотрел на экран, потом начал набирать ответ. Стер. Начал снова.
«Никак. Не справлялся. Просто нес. Пока не сломался. Не делай так.»
Ответ пришел быстро: «А как не сломаться?»
Вячеслав в этот раз ответил не текстом. Он записал голосовое сообщение. Первое. Его голос, все еще хриплый, звучал в тишине комнаты:
«Найди то, ради чего ты это несешь. Не для болельщиков. Не для клуба. Не для денег. Для себя. Для кого-то, кто тебе важен. И держись за это. Когда тяжело — смотри на это. Как я... как я сейчас держусь.»
Он отправил. Помолчал. Потом добавил еще одно, совсем короткое: «Прости, что не могу помочь лучше.»
Мирон ничего не ответил на это. Но через два дня Аглая узнала, что он отказался от одного из рекламных контрактов, который отнимал уйму времени и сил. «Не в моем нынешнем фокусе», — сухо сказал он журналистам.
Казалось, их странная, заочная связь работает. Но Аглаю не покидало чувство, что они ходят по тонкому льду. Одна случайность, одна утечка информации — и лед треснет, поглотив все их осторожные достижения.
И случайность не заставила себя ждать.
Ею стал Кирилл. Вернее, его неизбывная, глухая обида. Он видел, как Аглая разрывается между гаражом, Мироном и его «воскресшим» отцом. Видел, как Мирон, хоть и стал спокойнее, носит в себе новую, сложную боль. И видел, как Вячеслав, по его мнению, удобно устроился в теплом доме, получая заботу и внимание, которых он, Кирилл, был лишен в детстве, оставшись без отца.
Однажды вечером, когда они остались вдвоем в гараже, доделывая сложный ремонт, Кирилл не выдержал.
«До каких пор, Аглая?»
«До каких пор что?»
«Этот цирк. Ты — почтальон между двумя планетами. Он — инвалид, играющий в советника. А Мирон разрывается на части. Когда это кончится?»
«Это не цирк, Кир. Это их жизнь. И моя.»
«Их? А твоя при чем? Ты отстрадала свое. Ты имеешь право на покой. А вместо этого снова втянута в его драмы.»
«Он не «драмы». Он… он выжил. И он пытается.»
«Пытается что? Вернуть себе сына? Место под солнцем? Он просидел в лесу двадцать лет! Двадцать лет, Аглая! А теперь, когда сын стал звездой, он вспомнил о своих отцовских чувствах? Удобно.»
Аглая отложила инструмент, повернулась к нему. «Ты несправедлив.»
«Я реалист. Мирон должен разорвать этот порочный круг. Сказать ему спасибо за анализ матчей и послать лесом. И жить своей жизнью. А ты… ты должна его в этом поддержать. А не поддерживать эту… эту игру в счастливую семью.»
«Никто не играет в счастливую семью! — вспылила Аглая. — Мы просто пытаемся… не дать ему снова умереть. В одиночестве. В забвении.»
«А он подумал о тебе, когда «умирал» в лесу? Он подумал о Мироне? Нет. Он жил своей жизнью. Пусть теперь и живет ею дальше. Отдельно.»