Он улыбнулся той своей, сдержанной улыбкой. «Я не прошу его быть папой. Я прошу его быть… собой. Тем, кто он есть сейчас. И помочь мне. Это он, наверное, сможет принять.»
Аглая встала, обняла его. Крепко, как в детстве. «Ты стал мудрым, сынок.»
«Мудрости не хватает. А вот чувства долга… его хоть отбавляй. И от тебя, и от него. Видимо, наследственное.»
Он договорил с клубом об условиях: полная конфиденциальность, отдельный коттедж на территории его частной резиденции, оплата всего медицинского персонала из его средств. Клуб, для которого Мирон стал звездой номер один, согласился на все. Лишь бы их главное приобретение было счастливо и сосредоточено на игре.
Теперь оставалось самое сложное. Уговорить Вячеслава.
Мирон поехал к нему один. Аглая ждала на улице, в машине, куря одну сигарету за другой — давно забытая привычка вернулась в моменты наивысшего напряжения.
Они проговорили три часа. Когда Мирон вышел, лицо его было усталым, но спокойным. Он сел в машину, вздохнул.
«Ну?»
«Согласился. На условиях. Что это временно. Что если станет обузой — он вернется. Что он не будет выходить за пределы территории без сопровождения. Что… что он попробует.»
«И как он?»
«Напуган. Как будто его отправляют на другую планету. Но… но в глазах был интерес. Когда я рассказал про клинику в Барселоне, которая специализируется на посттравматической реабилитации… он спросил, правда ли там могут помочь с коленом.»
Аглая рассмеялась сквозь слезы. Всегда практичный. Даже на пороге новой жизни.
«Когда вылет?»
«Через две недели. Я отправляю его первым, с Галиной Петровной. А потом прилечу сам. Ты… ты поедешь проводить?»
«Конечно.»
Две недели пролетели в суматохе подготовки. Вячеслав пассивно подчинялся всем приготовлениям, как солдат, отправляющийся в неизвестность. Но Аглая видела, как он тайком смотрит в интернете фотографии Барселоны, как повторяет несколько фраз на испанском, которым его научил приложенный к телефону переводчик.
В день отъезда в аэропорту Пулково, в отдельном зале ожидания, они стояли втроем: Аглая, Мирон и Вячеслав. Галина Петровна уже прошла на регистрацию.
«Ну, все, — сказал Вячеслав, глядя куда-то мимо них. — Не провожайте дальше.»
«Позвони, как прилетишь, — сказала Аглая. — И пиши.»
«Обязательно.»
Он повернулся к Мирону. Они смотрели друг на друга — молодой чемпион в дорогой куртке и его отец, одетый в новое, но сидящее на нем мешковато.
«Спасибо, — тихо сказал Вячеслав. — За все.»
«Не за что, — ответил Мирон. Потом сделал шаг вперед и обнял его. Быстро, неловко, но обнял. — Береги себя. И слушайся врачей.»
«Постараюсь.»
Он развернулся и пошел к выходу на контроль, не оглядываясь. Его походка была все еще неуверенной, но прямой. Он шел в новую жизнь. Страшную, неизвестную, но — жизнь.
Когда он скрылся из виду, Мирон обнял Аглаю за плечи.
«Ну что, мам, — сказал он. — Теперь у нас будет семейное гнездо в Испании. Ты обязательно приезжай. Часто.»
«Приеду, — пообещала она, глядя на пустой теперь проход. — Обязательно приеду.»
Она провожала взглядом не просто человека. Она провожала призрак своего прошлого, который наконец-то обрел шанс не на покой, а на будущее. Пусть странное, пусть сложное. Но будущее. И в этом будущем было место для них всех. Не вместе. Но и не врозь. Где-то посередине. На том самом мосту, который они, наконец, достроили. Пусть он вел не в прошлое и не в идеальное настоящее, а в неизвестное, тревожное, но живое завтра.
Глава 19. Три штриха на карте
Петербург без Мирона стал тише. Не в буквальном смысле — город гудел по-прежнему. Но в личном пространстве Аглаи наступила странная, звенящая пустота. Гараж «Шикана» работал как часы под управлением Кирилла, но без ее еженедельных поездок на Карельский перешеек, без тайных телефонных звонков, без этой постоянной, фоновой тревоги за двух мужчин, жизнь обрела ровный, плоский ритм.
Первое время она ловила себя на том, что по привычке покупает в магазине лишнюю пачку любимого чая Вячеслава или откладывает интересную спортивную статью, чтобы переслать. Потом останавливалась и понимала: некому. Они были там, за тысячи километров, в мире палящего солнца, синего моря и футбола высочайшего накала.
Испания стала для нее точкой на карте, которая светилась чужим, но теперь родным светом. Они поддерживали связь странным, трехсторонним образом: Вячеслав писал ей в мессенджер короткие, но все более уверенные отчеты («Прошел 2 км по берегу. Колено ноет, но терпимо. Галина Петровна — тиран»). Мирон звонил раз в неделю, уставший, но довольный («Адаптируюсь. Язык — ад. Команда — огонь. Спрашивай про папу, сам не расскажет»). А она была связующим звеном, переводчиком между двумя мирами и двумя стилями общения.