Он говорил это с гордостью ребенка, освоившего новый навык. И Аглая поняла, что для него эти простые вещи — плавание, заказ кофе — были такими же победами, как для Мирона — гол в ворота мадридского «Реала».
Они сидели на террасе, пили тот самый кофе. Он рассказал ей о распорядке дня: утренняя реабилитация с Галиной Петровной, затем занятия языком с преподавателем, потом — анализ футбола. Вечером — прогулка по парку или, если позволяет погода, короткая поездка с водителем Мирона на пустой пляж.
«Я не выхожу в город, — сказал он. — Не готов. Да и не нужно. Здесь всего хватает. А главное… я вижу его. Не часто. Он занят. Но иногда он заходит после тренировки. Усталый. Мы смотрим запись его тренировки. Или просто молчим. Но… но он здесь. Рядом. И это… это не давит. Как я боялся. А наоборот.»
В его словах не было патетики. Была простая констатация факта, от которого у Аглаи снова сжалось горло.
«А ты? — спросил он. — Как ты? Сервис?»
«Работает. Кир всем заправляет. Я больше бумаги разбираю.»
«Кирилл… как он?»
«Спится по ночам, наверное, лучше, — улыбнулась она. — Передавал, что рад, что ты жив.»
Вячеслав кивнул, опустил глаза. «Он хороший парень. Настоящий друг для Мирона. Мне… мне стыдно перед ним.»
«Не надо. Все уже в прошлом.»
Вечером того же дня они ужинали втроем: Аглая, Мирон и Вячеслав. За большим столом на открытой веранде главного дома. Это было странно и трогательно. Они не были семьей в привычном смысле. Не было общих воспоминаний, шуток, теплой фамильярности. Были три осторожных человека, связанных невидимыми, но прочными нитями боли, потери и невероятного второго шанса.
Говорили о нейтральном: о погоде, о футболе, о Петербурге. Вячеслав слушал больше, чем говорил, но когда речь зашла о новой тактической схеме тренера «Барсы», он вступил в диалог с Мироном, и на время исчезли возраст, болезни, пропасть лет. Остались два профессионала, обсуждающие тонкости игры. Аглая наблюдала за ними и думала, что, возможно, это и есть та самая, единственно возможная форма их общения. Не отец и сын. Коллеги. Соратники. И в этом было что-то прекрасное и горькое одновременно.
Перед отъездом Аглаи Вячеслав попросил ее прогуляться с ним по парку. Шли медленно, он опирался на трость, но уверенно.
«Спасибо, что приехала, — сказал он. — И… и спасибо за все. За то, что не дала мне сгнить в той избе. За то, что… что привела его ко мне.»
«Это он сам пришел.»
«Потому что ты ему позволила. И показала, как. — Он остановился, глядя на верхушки пальм, окрашенные закатом. — Я теперь иногда думаю… а что, если бы я не потерял память? Если бы меня нашли сразу? Как бы все было?»
«Не думай об этом. Нельзя играть в «если бы».»
«Знаю. Но все равно думаю. И понимаю, что, возможно… возможно, так даже лучше.»
Аглая удивленно посмотрела на него.
«Я был бы другим, — тихо продолжил он. — Озлобленным. Сломленным инвалидом, который винит весь мир. Я бы разрушил все, до чего дотронулся. А так… я отлежался. Выздоровел, насколько смог. И вернулся… в готовый мир. В мир, где вы справились без меня. И где теперь мне есть… скромное, но свое место. Без требований. Без ожиданий. Просто место. И это… это дар. Больший, чем я заслуживаю.»
Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слезы, но он не дал им скатиться. «Так что не жалей меня, Лая. И не жалей о том, что было. Все сложилось… как сложилось. И сейчас… сейчас хорошо. По-своему. Но хорошо.»
Она взяла его руку. Старую, шершавую, но теперь теплую и спокойную. «Да, Слав. Сейчас хорошо.»
Она улетела на следующий день. Мирон отвез ее в аэропорт. В машине он сказал: «Спасибо, мам. За все. И за то, что привезла его сюда. Он… он меняется. Медленно. Но меняется. И я… я привыкаю. К тому, что он есть. Не как отец. Как… как часть пейзажа. Надежная. Постоянная.»
«Ты стал мудрым не по годам.»
«Пришлось. — Он улыбнулся. — Наследственность, наверное.»
Самолет взлетел, и Аглая смотрела в иллюминатор на удаляющуюся землю Испании. Два самых важных мужчины в ее жизни оставались там, в этом солнечном краю, строя свою, новую, причудливую версию семьи. А она возвращалась в Петербург, в свой гараж, в свою жизнь, которая тоже не стояла на месте.
Она не чувствовала опустошения. Чувствовала завершенность какого-то огромного, мучительного витка. Шикана была пройдена. Не идеально. Со скрежетом и заносами. Но пройдена. И теперь впереди была длинная прямая. Не идеально ровная. Но прямая. По которой можно было ехать, уже не боясь каждую секунду врезаться в стену.