Выбрать главу

«Я ничего не теряю», — огрызалась она, но внутри сжималось холодное пятно страха. Потому что он был прав. Она стала пропускать дополнительные тренировки. Ее мысли на тестах иногда улетали не в вираж, а к нему. И на последних соревнованиях она финишировала второй, допустив глупейшую ошибку на простом повороте.

Его мир тоже давил. Тренер «Невы» вызвал его на разговор. «Слав, ты — мозг команды. Я вижу, ты с нами не на все сто. Эти истории в прессе… Тебе нужно выбирать: либо ты нацелен на следующий чемпионат и сборную, либо ты играешь в любовные игры. У нас контракты, обязательства».

Вячеслав слушал, кивал, но внутри бунтовал. Впервые в жизни его безупречная дисциплина дала сбой. Из-за рыжей, дерзкой девушки, которая ворвалась в его выстроенную жизнь, как ураган, и требовала не подчинения, а равенства.

Их первая настоящая ссора случилась из-за пустяка. Из-за того, что он не смог приехать на ее день рождения, потому улетал на товарищеский матч. Она ждала его весь вечер, отправила гостей, сидела в платье с бокалом вина и тухнущими свечами на торте. Он позвонил глубокой ночью, из отеля.

«Лая, прости, самолет задержали, потом обязательный ужин со спонсорами…»
«Не надо, Слав. Я всё поняла. У тебя всегда будет что-то важнее».
«Это несправедливо. У тебя тоже бывают тесты и гонки!»
«Но я всегда нахожу время! Я выкраиваю его! А ты… ты живешь по расписанию, в котором для меня нет ячейки!»

Он замолчал. Она слышала его ровное дыхание в трубку.
«Ты права, — сказал он тихо. — Моя жизнь расписана. Но я не просил тебя вписываться в нее. Я просил тебя… переписать ее вместе со мной».

Аглая расплакалась. Тихо, чтобы он не услышал. Она не плакала с детства. Слезы были признаком слабости. А тут — предательские, горячие, соленые.

«Я не знаю как, — прошептала она. — Я не умею жить по расписанию».
«А я не умею жить без него. Но я научусь. Дай мне время».

Они помирились. Но трещина осталась. Небольшая, почти невидимая, как микротрещина на лобовом стекле. Но она была. И от каждого нового толчка расходилась дальше.

Их миры, такие притягательные в своей чуждости, начали сталкиваться не романтическими искрами, а бытовым скрежетом. Графики. Вечные графики. У Вячеслава – матчи, сборы, тренировки, обязательные мероприятия. У Аглаи – тесты, гонки, подготовка машины, ее собственные обязательства перед командой и спонсорами. Их редкие встречи стали похожи на стыковку космических кораблей на орбите – выверенную до секунды, напряженную, с постоянным страхом, что что-то пойдет не по расписанию.

Он пропустил ее выступление на этапе в Сочи из-за внезапного товарищеского матча. Она не приехала на его важную игру в Москву, потому что в тот же день «Ласточка» проходила краш-тесты после аварии на тренировках. Они звонили друг другу поздно ночью, уставшие, выжатые, и разговоры все чаще сводились к коротким «Как ты?» – «Устал. Ты?» – «Тоже». И тишина в трубке, которую нечем было заполнить.

Аглая чувствовала, как ее собственная ярость, ее огонь, натыкаются на его спокойную, непробиваемую стену. Он не скандалил. Он анализировал. И это бесило ее до белого каления.

«Почему ты не можешь просто поругаться со мной?» – выпалила она однажды, когда он в очередной раз, вместо того чтобы ответить на ее колкость, просто вздохнул и сказал: «Давай не будем сейчас, я не в форме».

«Потому что это бессмысленно, – ответил он, глядя на нее своими холодными, ясными глазами. – Мы устали. Мы оба на взводе. Зачем тратить силы на ссору?»

«Чтобы почувствовать что-то! Чтобы ты вышел из-под своего контроля!» – крикнула она, и тут же испугалась собственных слов. Испугалась того, что в них прозвучала правда: ей было мало его ровного, надежного тепла. Ей хотелось бури. Такой же, как внутри нее самой.

Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. «Ты хочешь, чтобы я сломался? Чтобы я стал кричать, как твой отец в гараже? Я не могу, Аглая. Я так не устроен. Моя сила – не в том, чтобы ломать. Моя сила – в том, чтобы выдерживать. И строить».

Это было как ледяная вода. Она поняла, что требует от него невозможного. Что он – не отец, не соперник на трассе, не часть ее мира яростных выбросов. Он был другой. И эта непохожесть, которая так манила вначале, теперь стала стеной.