На этих мыслях Андервуд злобно прищурился, сжал руку в кулак и грохнул им о деревянные перила. Дождевые капли тут же прыгнули в разные стороны, и несколько попало Тиму на лоб и нос. Смахнув влагу с лица, Тим сорвался с места, заскочил в дом, быстрым шагом прошёл через несколько комнат, изредка одаривая лёгкими кивками попадающихся на пути служанок, пищавших от восторга от красоты молодого хозяина, и остановился только около отцовского кабинета. Войдя в комнату, подошёл к столу, выдвинул верхний ящик, вытащил лист бумаги, обмакнул перо в чернила и принялся быстро писать. Закончив, подождал, когда чернила высохнут, потом подумал, добавил ещё несколько строк, сложил лист в несколько раз, взял отцовскую печать и скрепил ей письмо. Затем снова поспешил в вестибюль, в очередной раз ветром пролетел мимо миловидных горничных и остановился лишь, когда в большой гостиной увидел дворецкого.
– Джонатан, – окликнул батлера Тим, – отправьте это письмо в Лондон.
– Прямо сейчас, сэр? – изумился тот, бросив взгляд на дождь за окном.
– Разумеется, нет, – чуть не вспылил Тим. – Но с первой же почтовой каретой оно должно уйти.
– Конечно, сэр, – учтиво ответил дворецкий, принимая бумаги из рук хозяина. – Я отнесу его к остальным письмам, которые не успел отправить вчера.
– Благодарю, – сквозь зубы процедил Андервуд, скользя надменным взглядом по лицу Джонатана.
Почему в отсутствие отца она позволила себе так мило болтать с этим общипанным индюком? Не может же так статься, что она неравнодушна к этому напыщенному пингвину, который не в состоянии даже усы себе отрастить по моде. Да и он уже стар для неё. И ходит так глупо, ступая с носка и раскачиваясь из стороны в сторону. Думает, что смотрится величаво, а на деле – смешно. И Тим не удержался и фыркнул.
– Вы что-то ещё хотели? – Удаляющийся к дверям Джонатан тут же обернулся, но Тим только помотал головой и махнул рукой, обозначая, что дворецкий может быть свободен.
Оставшись, наконец, в одиночестве, Андервуд упал в кресло и долго так полулежал, глядя в потолок на тяжёлые люстры и ощущая странное покалывание в груди, как будто ангелочком врезали вовсе не по голове.
Глава 6. Пять братских поцелуев и одно странное обстоятельство
Над ухом надоедливо жужжала муха. Её бы отогнать, но руки Тима были заняты картами, и партия была такая увлекательная, что оторваться сил не было. Да и на кону стояла расписная шкатулка – настолько красивая, что взгляд к ней так и притягивало. Сердце желало заполучить вещицу во что бы то ни стало, руки делали всё, от них зависящее, и мухлевали с раскладом на уровне заправских раздавал, и только муха жужжала и жужжала, отвлекала и отвлекала, а потом взяла и человеческим голосом прямо в ухо пропела:
– Мистер Андервуд...
Тим вздрогнул и открыл глаза.
Он находился всё в том же кресле, только съехал с сидения настолько, что вот-вот шваркнулся бы на пол. Взгляд был заспанным, шейный платок слегка влажным от пота, а пиджак помялся так, что, пройди Тим в таком виде по комнатам и вестибюлям «Сорняков», его тут же бы высмеяли вслух, а потом вдогонку запульнули в спину наскоро намалёванной карикатурой.
Жужжащая муха исчезла. Но её место заняла миловидная молоденькая горничная, одетая в строгое серое платье с высоким и наглухо застегнутым воротником и в накрахмаленном переднике.
– Мистер Андервуд, – повторила муха... то есть горничная... и добавила: – вам снова нехорошо? Может, воды?
Тим рывком сел в кресле и скрестил руки на груди. Он спал? Да, он спал. Уснул сразу, как велел отправить письмо. И сколько же он провалялся размякшей амёбой на виду у всех, в особенности, у прелестных девушек, порхающих, словно бабочки, от шкафа к шкафу с модными в этом году павлиньими перьями для смахивания невидимой пыли?
– Я... – начал мямлить Андервуд, но тут же осознал, насколько жалко он звучит, приосанился и уже твёрдым тоном вымолвил: – Я прикорнул тут на пять минут.
– На час, – поправила его горничная. – Вы так час просидели. Когда уже совсем сползли, я к вам подбежала.
Час?
Тим провёл ладонями по бокам, словно пытался разгладить образовавшиеся складки, повертел головой вправо-влево, потянул шею и слегка кашлянул.
– А что же леди Андервуд? Наверно, за час не раз и не два подходила ко мне? Клала руку на лоб, проверяя температуру и не лишился ли я в опять рассудка.
Горничная отмахнулась.
– Да что вы, сэр! Леди Малеста уже час как не выходит из своей комнаты. Да и странно было бы, если б вышла. Она домоседка страшная! Даже когда солнечно, едва на улицу вытащишь. В сад нос высунет – уже хорошо, а что говорить о днях дождливых? – Девчонку несло. – Тем более когда вашего отца нет. Сидит себе, скучает, постоянно пьёт чай и листает какие-то книжки. Нам её всем так жалко.