Как я люблю, как он сам обожает.
— Минимум — шесть. — Смотрю ему в глаза, придерживая член у основания, насаживаясь на него… плавно. — Бля-я-ять…
Это не его стон — это чистая эмоция срывается с моих губ.
Он входит в меня так медленно, так глубоко, так… правильно. Заполняет, растягивает.
На минутку вонзаю ногти ему в грудь, призывая не двигаться, дать мне привыкнуть — в который раз — к этой абсолютной наполненности.
А, привыкнув, начинаю томно раскачиваться, как на дикой зверюге, которую нужно изо всех сил контролировать бедрами, чтобы не порвал.
Вперед-назад. Вверх-вниз. Ловлю кайфовый для нас обоих ритм.
Дразню, чувствуя в себе каждый миллиметр члена — и сжимаю его внутренними мышцами, хотя это едва ли ощущается, потому что я распята на нем, как грешница на дыбе.
Вадим выуживает руки из-за головы, пальцы сжимают простыню.
— Нравится, Тай? — Наклоняюсь, целую его с жадностью, орудуя языком в его рту.
— Да, — толкается навстречу, — нравится, Барби… Попрыгай быстрее.
— Шесть, помнишь? — шепчу, и в качестве «бесплатного» бонуса опускаюсь на него чуть глубже.
Он шумно выдыхает через нос.
Ладони находят мои бедра — впиваются так, что кожа болезненно натягивается.
— Давай по-взрослому, малыш, — дает мне глотнуть воздуха, приподнимает… и резко опускает вниз.
Я вскрикиваю, оставляю на его груди глубокие красные полосы.
Он хищно лыбится.
— Мы же… — задыхаюсь от восторга, — … не договорились, Та-а-ай…!
— К черту, — бросает крайне небрежно.
Я знаю — жопушкой чувствую — что сейчас он будет ебать именно так, как пообещал — по-взрослому.
И меня плавит, рвет…
Авдеев упирается пятками в матрас.
И его «не проснувшееся» тело взрывается подо мной резкими жесткими толчками.
Мощно и глубоко. Снизу вверх. Каждое движение как будто прошивает насквозь, перепрограммирует, лишает контроля, превращая в маленькую зависимую «авдеевскую куколку».
Мои стоны становятся громче, я больше не могу и не пытаюсь их сдерживать.
Он приподнимается на локте, подается вперед, сжимает ладонью мою грудь — до сладкой щекочущей боли. Находит языком пирсинг, втягивая, кусая, оттягивая, пока толкается снизу своим совершенно волшебным членом.
Мне так хорошо — как никогда-никогда-никогда!
Вбивается снова и снова, ритм становится рваным, безумным, на пределе всего, что я могу выдержать.
— Долбаная ты…! — Визжу, когда очередной удар бедрами подбрасывает меня как игрушечную — Ах! Американская… горка!
Он снова падает на подушки, хватает за талию обеими руками, прижимает к себе так, что я теряю дыхание.
Тупо натягивает — до упора, до ноющих сладких спазмов внизу живота.
Я кончаю очень громко, и очень предательски мокро.
Рвусь на тысячи кусочков сокрушительного удовольствия, каждый из которых и правда похож на маленькую смерть.
Но все равно, даже расплавляясь на его члене, чувствую, как мое Грёбаное Величество кончает в меня раскаленными струями.
Падаю на него, обессиленная и восхитительно довольная.
Его руки гладят мою спину, зарываются в волосы, губы сминают мои — глотая каждый стон, которые все никак не заканчиваются. Мы лежим, пытаясь отдышаться.
— Хорошо коза, — шепчет мне в волосы чуть хрипло. Усмехается. — Пусть будет семь.
Глава тридцать пятая: Барби
— Что? — поднимаю голову в ответ на злой взгляд Стаси, которым эта мелкая поганка гипнотизирует меня уже несколько минут.
Мы завтракаем.
Втроем. Вернее, вчетвером — бросаю взгляд на сопящего у моего стула Зевса.
Вадим еще во вторник укатил к янки — у него там снова наклевывается что-то грандиозное, судя по тому напряжению, с которым он туда собирался. Расспрашивать бесполезно — эту его особенность я уже тоже выучила. Когда будет что рассказать — что-то, после чего он сам будет уверен, что дело сдвинулось с мертвой точки и строго в его сторону — расскажет сам.
— Ты смотрела фильм про обезьян? — елейным тоном интересуется Станислава. — У тебя было очень тупое выражение лица.
Когда Вадима нет поблизости, эта засранка чувствует себя гораздо вольготнее. Нет, она и при отце не изображает одуванчик, но, уверена, он даже не догадывается о существовании в ее словарном запасе вот таких словечек. И чего похлеще.
— Читала статью о том, как правильно разделать метровое человеческое тело, — так же «ласково» отвечаю я. В эту игру можно играть вдвоем, так что я тоже позволяю себе раздвинуть границы своего словарного запаса.
На самом деле я как раз листала фотографии из Венеции.
Те, которые сделала в самолете.
Мы приехали туда буквально с пустыми руками, по задумке после завтрака должны были возвращаться, но решили задержаться до обеда. Хотели заказать сменную одежду в номер, но в итоге просто еще пару раз потрахались. Так что в джете я развлекала себя тем, что ловила в камеру телефона вид моего Грёбаного Величества с хмурой складкой между бровей и свободно болтающимися на запястьях манжетами… без пуговиц.
— Не знала, что ты умеешь читать. — Стася тычет в меня очередной «шпилькой».
— А еще завязывать морские узлы и маскировать следы преступления, — улыбаюсь до самых ушей, отправляя в рот Марика очередную ложку каши.
Сын охотно открывает рот.
Секунду держит — а потом выплевывает, прицельно в меня.
Он идеальный ребенок, но ей-богу, справляться с утренней кашей без фокусов и плевков получается только у Вадима. С ним Марик ведет себя как шелковый.
Стася звонко смеется, видя в брате сообщника.
Я по очереди «расчленяю» их обоих суровым взглядом.
Зевс снизу печально, почти по-человечески вздыхает — мне кажется, весь его взгляд говорит, что если бы он мог как-то повлиять на ситуацию, то обязательно бы вмешался. А пока готов «страдальчески» доесть остатки каши.
Но кашу приходится доесть Марку Вадимовичу — для этого я буквально устраиваю театральное представление, рассказывая идиотские истории, в перерывах между которыми изображаю знойную корсиканку и трясу его погремушкой, как маракасами. Только в конце замечаю, что мелкая поганка снимает все это на телефон.
— Выложишь в ютуб — и я тебя закопаю на заднем дворе, — обещаю почти всерьез, когда замечаю с какими коварством она что-то усиленно набирает в телефоне.
Станислава секунду раздумывает — я все это время выразительно постукиваю ложкой по пустой тарелке Марика.
Потом корчит хитрую рожу — и демонстративно нажимает пальцем в телефоне.
Правда, тут же показывает, что отправила это «мерзкое идиотское видео» Вадиму.
Так и тянет ляпнуть, что ее обожаемый папочкам примерно каждое утро имеет удовольствие купаться в моих слюнях, которые я пускаю на него во сне, но чтобы не портить мелкой удовольствие (а заодно не нарываться на более серьезные шалости) делаю вид, что ее выходка меня расстроила.
Вот примерно так мы и существуем.
Меня все устраивает, потому что Вадим между нами присутствует как громоотвод, даже если физически рядом его нет. И ни от одной из нас не требуется фальшивый мир. Его абсолютно устраивает, что мы держимся в рамках словесных угроз, нас с мелкой поганкой — тоже. Возможно, со временем мы даже научимся получать удовольствие от этого процесса.
После обеда я собираю Марика, отпускаю Елену Павловну домой и еду с ним в магазинчик.
Дела у нас идут… тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.
В последни числах мая нам поступи заказ на комплект посуды для кафе — сумма, даже за вычетом материалов и потраченного на работу времени, просто невероятная, так что приходится работать в две пары рук. Радует, что Марик все-таки совершенно — ну почти — беспроблемный ребенок, и пока я вожусь с глиной, он спокойно ползает в маленьком переносном манеже на заднем дворе нашего магазинчика, и полностью увлечен своими игрушками.
Примерно в три приходит сообщение от Вадима.
Не знаю, как я у него это получается, но даже стандартный «динь» от него звучит примерно как «бросай все дела, коза, и марш читать!»
Я вытираю руки тряпкой, тыльной стороной ладони запрокидываю назад выбившиеся из крабика волосы и быстро разворачиваю переписку, второй рукой поправляя перекосившийся на один бок комбинезон сына.