Я наклоняюсь, целую ее в теплый, сонный лоб.
— Спи, принцесса, — шепчу ей, и дочка тут же улыбается во сне.
Мы вылетаем в Осло на следующий лень, моим джетом, в восемь утра. На День рождения дочерей Шутова. Стася сидит рядом, увлеченно рисует в своем альбоме. Она ждала этой поездки несколько недель. Она обожает Шутова и Лори. Хорошо, что они у нее есть. Хотя бы какая-то семья, раз из меня в этом плане херовый отец. Я могу дать моей дочери вообще все, но не в состоянии найти женщину, которой бы был готова доверить свое единственное сокровище.
В аэропорту нас встречает Шутов. Выглядит, как всегда — чуть насмешливо, чуть вызывающе. Белобрысый, загорелый, в простых джинсах и футболке.
— Авдеев, — кивает он мне. — Норм долетели? У нас тут погода не шепчет.
— Нормально.
Мы жмем друг другу руки. Крепко. По-мужски. В этом рукопожатии — вся наша сложная, многолетняя история. Соперничество, общая боль, общее прошлое. И, наконец, дружба.
— Папа Дима! — Стася с визгом бросается ему на шею.
Он подхватывает мою дочь на руки, кружит. Она смеется, заливается счастливым, колокольчиковым смехом.
— Привет, Стасян, — звонко чмокает ее в макушку. — Соскучилась?
Она кивает, обнимая его еще крепче.
В эту минуту во мне борются два чувства. Благодарность — за то, что он так любит мою дочь. И какая-то глухая, непонятная ревность. Потому что она, как бы там ни было, все-таки его дочь. Биологически. И эта связь между ними — особенная. Невидимая, но прочная.
Это глупость, конечно, но когда они вдвоем, я чувствую себя третьим лишним.
— Я заберу ее, — говорит Шутов, опуская Стасю на землю. — Лори уже заждалась. А ты езжай в отель, отдохни. Увидимся вечером.
— Вот спасибо, что разрешил, — как всегда немного язвлю. Потом наклоняюсь к дочери, поправляю ее косички. — Стась, веди себя хорошо.
— Хорошо, пап, — обещает она, но ее глаза уже блестят от предвкушения встречи с близняшками и Лори.
Она у них просто сходит с ума. Превращается в маленького бесенка.
У меня роскошный номер с видом на фьорд. Тишина. Пустота.
Распаковываю вещи, принимаю душ. Работаю, успеваю сделать пару звонков.
Вечером приезжаю в парк, где Шутовы устроили праздник. Большой шатер, украшенный шарами и гирляндами, набит детьми почти под завязку Длинные столы под белыми скатертями — как из сказки про Гензель и Гретель. Много гостей и смеха.
Я чувствую себя немного лишним на этом празднике жизни. Как будто смотрю на все со стороны, через толстое, пуленепробиваемое стекло. Как будто я наблюдатель, а не участник.
Поздравляю Лори и Шутова, дарю подарки близняшкам.
Пью воду с лимоном, отвечаю на вопросы, улыбаюсь. Играю свою роль.
Стася счастлива. Она носится по поляне с другими детьми, ее смех звенит в воздухе. Если честно, это единственное, что меня до сих пор здесь держит — свои тридцать минут вежливости я отбыл. Но каким-то образом все равно задерживаюсь до вечера, даже делаю пару десятков видео и фоток Стаси на телефон, позирую вместе с ней, строю смешные рожи и даю нарисовать на своей щеке облако из сладкой пасты.
Когда гости начинают расходиться, подходит Шутов. Протягивает влажную салфетку, чтобы я стер с рожи кривые Стаськины художества.
Лицо у него серьезное. Даже странно, почему до сих пор не подъебнул ни разу.
— Авдеев, — кивает в сторону, — отойдем на пару слов. Разговор есть. Серьезный.
Мы отходим подальше от затихающего детского смеха и гула голосов, которые кажутся фоновым шумом, помехами в эфире моей собственной, идеально отлаженной системы. Шутов останавливается около старой, раскидистой иве у самой кромки парка, где тени сгущаются, а воздух пахнет влажной землей и прелой, горьковатой листвой. Почему-то отмечаю, что мне нравится это место. Я бы тут дом построил, если бы это не был общественный парк.
И если бы было для кого строить еще одну здоровенную домину.
Мой особняк в Палос-Вердес в руках модного дизайнера. Пока что от мысли поехать туда, меня, мягко говоря, бомбит. По-хорошему, его лучше всего было бы продать. Но, сука, частная бухта, и я обещал Стаське океан.
— Видел тебя на обложке, — Шутов криво лыбится. — С новой пассией. Ничего так. Породистая.
Я усмехаюсь. Холодно. Без тени эмоций. Лиза — не «пассия». Лиза — это анестезия.
— Своих женщин я ни с кем не обсуждаю, Шутов, с тобой — тем более не собираюсь.
— Ага. — Он дергает плечом. — Просто констатирую факт. Выглядишь, как будто у тебя все заебись.
— Потому что у меня все заебись.
Но он же вытащил меня не для того, чтобы обсуждать мой вкус на женщин или анализировать душевное состояние. Шутов не из тех, с кем я, грубо говоря, готов поговорить «за жизнь». Впрочем, я особо ни с кем о таком и не разговариваю. С некоторых пор — даже с Дэном.
Чуйка, мой старый, верный пес, уже начинает беспокойно ворочаться и подсказывать, что он затеял этот разговор с прицелом.
— Авдеев, слушай. — Шутов поворачивается ко мне, и в его взгляде что-то новенькое. Какая-то тяжелая, мрачная усталость, которая не вяжется с его обычной, наглой манерой. — Мы с тобой столько дерьма в жизни разгребли. Вместе и поодиночке. И всегда как-то выплывали. Потому что знали правила. Знали, где черта, за которую нельзя.
— К чему эта нужная мораль? — обрываю его философские излияния. У меня на эти «задушевные беседы у костра» нет ни настроения, ни желания, ни времени.
Он отворачивается. Сжимает челюсть.
Пытаюсь угадать, что за хуйню он мне сейчас скажет? Собирается все-таки повоевать за опеку над Стаськой? Да ну в пизду, серьезно?
— Кристина здесь. В Осло, — наконец, «рожает». Резко. Почти зло.
Внутри что-то дергается. Тонкая, натянутая до предела струна.
Больной недобитый нерв.
Отрезаю его недрогнувшей рукой.
Я не искал ее. Не пытался узнать, где она, что с ней. Я выжег ее из своей жизни, из своих мыслей. Превратил в пепел.
Ничего из этого ни разу не подверг остракизму, не пожалел, не захотел переиграть.
Переступил, пошел дальше.
— И что? — мой голос звучит ровно, как у диктора на радио. — Мир тесен. Почему бы ей не быть здесь?
Я действительно так думаю. Четыре месяца — достаточный срок, чтобы начать новую жизнь. В новом городе. В новой стране. С оглядкой на мое последнее китайское на прощанье — это логично и правильно. Кристина Таранова — не дура, за три месяца у меня под боком, она слышала и видела достаточно, чтобы понимать, что лучше не рисковать.
— Крис работает на Лори, — продолжает Шутов, и каждое его слово — как удар молота по наковальне. — Личной помощницей.
Вот теперь я чувствую, как лед под кожей начинает трескаться.
Работает на Лори, значит? Рядом с ними.
За эти четыре месяца Стаська здесь уже в четвертый раз…
Какого, блядь, хуя?!
В голове вспыхивает калейдоскоп образов. Кристина и Лори. Кристина и Шутовы. Смеются. Пьют кофе. Обсуждают что-то. Делятся секретами. И в этом калейдоскопе монстры — это, блядь, почему-то я.
— Лори бы никогда ее не бросила, ты же понимаешь, — говорит Шутов, как будто читая мои мысли.
В двух словах, без подробностей, пересказывает, как она тут оказалась.
Я торможу его взмахом руки — хватит, не надо мне это дерьмо.
Я и так знаю, что Лори святая, а и в их семье понятия о «хорошо-плохо», мягко говоря, весьма расплывчатые и подчинятся их личным рамкам. Без проблем, кто я такой, чтобы лезть со своим уставом в чужой монастырь?
Но прошло четыре месяца.
Четыре ёбаных месяца, за которые мы созванивались, списывались, виделись, когда они прилетали забирать Стаську. О том, что у нас с Кристиной — все, меня никто не спрашивал. Я не придал этому значения, списал на то, что сам всех приучил — о личном не разговариваю даже с самыми-самыми. Но за четыре месяца я сам ни разу, ни полусловом, ни полунамеком не дал понять, что меня каким-то образом волнует ее судьба.
Что, мать его, изменилась теперь?
Нахуя совать мне ее под нос?
На сваху он тоже не тянет.
В чем подвох?
Шутов смотрит на меня долго, тяжело.
— Она не в порядке, Авдеев.
— И? — Чувствую, как дергается бровь. — Это теперь моя проблема?
— В каком-то смысле, да. — Он делает шаг ближе, и его голос становится резким. — Ты же там ей какой-то хуйни наговорил на прощанье.
— Просто предупредил, не драматизируй. — Я усмехаюсь. Холодно. — Я ее и пальцем не тронул, Шутов, к чему этот разговор? Забрали ее с Лори под крыло — ок, разбирайтесь с этим счастьем сами.