— А тебе он что пообещал? — Кажется, если она уже развязала язык, то окончательно.
— Остров, — бросаю первое, что приходит в голову. Не знаю почему.
— Скучно, — фыркает Стася. — Лучше бы машину.
— Машину он уже подарил. — «Даже две, но еще не знает, что это была самая бессмысленная трата денег в его жизни».
— Лучше бы тогда коня — они красивые. И умные.
— Зачем мне конь? — переключаю внимание на эту внезапно возникшую угадайку.
Она открывает рот, но вот так сходу ничего не может придумать. И начинает перебирать самые нелепые варианты того, что мне еще нужно — слюнявчик, салфетки для лица, чтоб стереть мое «кислое выражение», подниматор интеллекта. Я подхватываю, невольно переключаясь со своих страхов на ее детские попытки меня уколоть.
Это немного понижает градус внутреннего напряжения.
А еще в конце концов мы начинаем обсуждать, что бы такое приготовить Вадиму на ужин к его приезду — я предлагаю миндальные кексы, которые он любит, Станислава соглашается и добавляет к ним шоколадное мороженое. Мы, конечно, не становимся подругами, но становимся… сообщницами. Двумя женщинами (пусть одна из них еще совсем маленькая), которые ждут одного мужчину.
Словно в награду за маленькое перемирие, свинцовые тучи над головой потихоньку расходиться. Ветер стихает. И сквозь разрывы в облаках пробивается солнце. Яркое, ослепительное, заливающее асфальт.
— Распогодилось, — говорю себе под нос, имея ввиду, конечно, не столько погоду, сколько внутренне настроение.
Дышать становится легче, страх неизвестности понемногу отступает.
Солнце припекает плечи даже через одежду, Марк спокойно дремлет в коляске, рядом идет дочь моего любимого мужчины и его собака. И все кажется… возможным.
Все кажется исправимым.
— Пойдем к пруду? — предлагает Стася и, не дождавшись моего ответа, кладет ладонь на ручку коляску, чтобы подтолкнуть ее в сторону поворота. — Уток покормим. Я булочку взяла.
Подбрасывает маленький рюкзак на плечах, и я, конечно, соглашаюсь.
Мы сворачиваем на узкую тропинку, ведущую через небольшой перелесок к пруду.
Здесь нет суеты, но громко от поющих птиц.
Зевс бежит впереди, приминая лапами траву и радостно не обминая ни одной лужи.
Я закрываю зонт — он больше не нужен — и вешаю его на предплечье.
Стася рассказывает свой удивительно складный план, как научить Марка разговаривать за один месяц. Я слушаю, стараясь скрывать улыбку, вставляю небольшое замечания — нарочно туповатые, чтобы у Станиславы был повод поумничать. Пока она болтает — мое внутреннее напряжение не копится, а рассеивается.
Когда в ответ на ее очередное гениальное решение по воспитанию младшего брата, пытаюсь ответить что-то шутливое… слова неожиданно застревают в горле.
Я даже не сразу понимаю, почему — взгляд фиксирует Зевса, который бежал метрах в пяти от нас, а теперь вдруг останавливается и перестает вилять хвостом-обрубком.
Шерсть на собачьем загривке встает дыбом, а потом наш добродушный пирожок издает низкий, гортанный рык — звук, который я никогда раньше от него не слышала.
— Зевс? — настороженно зовет Стася. — Ко мне!
Но пес не реагирует. Он стоит, чуть пригнув голову к земле и смотрит куда-то в густые заросли слева от тропинки.
Кусты медленно раздвигаются.
Без звука и лая простая черная тень отделяется от зелени и выходит нам наперерез.
Это собака. Она не очень крупная, но гладкая шерсть лоснится на солнце, а купированные уши остро торчат вверх.
Даже моих не очень больших знаний в собачьих породах достаточно, чтобы понять — это доберман. Он стоит поперек тропинки, перекрывая нам путь. Голова немного опущена, янтарные глаза смотрят исподлобья, не мигая. Из пасти капает слюна.
На нем нет ошейника. И намордника — тоже.
Мое сердце сначала сжимается, а потом начинает биться где-то в горле, перекрывая кислород.
Время замедляется.
Как в киношной съемке вижу напрягающиеся под черной шкурой мышцы. Как он медленно, скалясь, поднимает верхнюю губу, обнажая белые, длинные клыки.
Доберман не просто гуляет — он охотится. И мы — на его территории.
Зевс делает шаг вперед, закрывая нас собой. Он рычит громче, предупреждающе. Но, боже, он добрый, домашний увалень, выросший на диванах. А тот, напротив — машина для убийства. Это видно по глазам. В них нет ничего от домашней собаки, только холодная, безумная злоба.
— Стася, — шепчу я, не узнавая собственный голос — Стой. Не двигайся.
Она замирает и в секундной полной тишине я слышу, как от страха сбилось ее дыхание.
Она так вцепилась в поводок, что побелели костяшки.
Может быть, она и гений для своих шести лет, но сейчас Стася просто маленькая испуганная девочка. Как в общем, и я тоже.
— Кристина… — еле слышно выдыхает Стася. — Он… же нас… не обидит?
Доберман делает шаг вперед, медленно и уверенно, как хищник, который знает, что жертве некуда деться. Я быстро оцениваю обстановку — Марик, ничего не зная, спокойно спит, Стася замерла и стала мертвенно-бледной, а Зевс, несмотря на чудовищную разницу в габаритах, явно готов драться.
Но между рычащей машиной для убийства и моими детьми — только я.
Я — зонт-трость, чью деревянную рукоять я до бои стискиваю пальцами.
Когда я только встала на дорожку «танцев за деньги», первый навык, который я освоила был вовсе не о том, как стоять на здоровенной платформе и как под музыку снимать усыпанный стразами лифчик. Первое, чему пришлось научиться, был навык владения бейсбольной битой, потому что домой приходилось добираться темными ночными переулками с полной сумкой мятых долларовых бумажек. Поэтому зонт я сжимаю именно так чтобы в случае чего иметь пространство для хорошего замаха. Насколько это поможет против явно агрессивной псины и поможет ли вообще — вопрос, ответ на который можно узнать только опытным путем.
Я присматриваюсь, запихивая подальше панику. Солнце, которое минуту назад казалось благословением, теперь слепит глаза, мешая оценить расстояние. Доберман припадает к земле, готовясь к прыжку. Тишина становится оглушительной.
Время, сжимается в тугую, звенящую пружину.
Я вижу все настолько неестественно четко, словно кто-то выкрутил настройки резкости на максимум. Капающую с черной губы добермана слюну. Как бугрятся и напрягаются мышцы под кожей, а безумный взгляд хищника, кажется, уже приценивается, куда первым делом вонзить зубы.
— Назад, — стараясь не делать резких движения, мягко ставлю ногу за спину. — Стася, медленно назад.
Она послушно делает шаг в стороны одновременно с рваным вздохом.
Моя ладонь сжимает рукоять зонта так сильно, что дерево, кажется, вот-вот треснет.
Это единственное, что у меня есть. Тяжелый, солидный зонт Вадима. Его вещь. Его защита. Боженька, пусть он поможет мне сейчас, хотя бы так…
Доберман делает выпад, резкий и неумолимый, как удар хлыста.
Он не поднимает лай, а просто молча атакует и от этого становится еще страшнее.
Черная молния срывается с места, целясь не в меня — в коляску, из которой секунду назад раздался оглушительный крик проснувшегося Марка.
— Не-е-е-е-ет! — крик рвется из моего горла, раздирая связки.
Я дергаюсь вперед, закрывая собой сына.
И в это же время Зевс напрыгивает на добермана.
Наш неуклюжий, добрый, диванный бегемотик. Наш смешной увалень, который побаивается робота-пылесоса — бросается наперерез бешеной псине с отчаянным, переходящим в визг лаем.
Белое пятно врезается в черное. Звук удара тел — глухой, влажный, тошнотворный.
Они возятся всего несколько секунд.
Зевс меньше, слабее, он вообще не приспособлен сопротивляться.
Доберман даже не замедляется. Он просто щелкает челюстями, раздается страшный, мокрый хруст — и белое тело отлетает в сторону как тряпичная набивная игрушка. Булли падает и затихает. Даже не скулит.
— Зевс! — кричит Стася, и от боли в ее голосе у меня самой стынет кровь.
Но времени на эмоции нет. Потому что доберман, отбросив помеху, разворачивается ко мне. Теперь я — единственная преграда на пути к его добыче.
Я вижу его глаза уже совсем близко. Вижу даже желтый налет на клыках и ощущаю гадкое дыхание из пасти.
Страх исчезает. Его выжигает адреналин. Остается только холодная, кристально чистая ярость.